Он еще никогда с такой остротой не чувствовал бесполезность и бессмысленность своего существования. Когда-то он и сам считал безработных людьми бесполезными и ни на что не пригодными. А теперь бесполезным оказался сам. Для чего он живет? Для дела? Для семьи? Для общества? Не нужен он ни делу, ни семье, ни обществу! И утром, когда, спустив ноги, он сидел на кровати, перед ним всякий раз вставал один и тот же вопрос: «Зачем все это? Ради чего?» И само существование начинало казаться ему бессмысленным, ничтожным, эфемерным. Когда, случалось, он рассматривал свои руки — сплетения вен под сухой, морщинистой кожей, он чувствовал свое полное бессилие и беспомощность. Зачем ему руки, если их не к чему приложить?
Он был в ванной, когда его позвала Самира:
— Папа, господин инспектор пришел.
На ходу вытирая полотенцем руки, он вышел из ванной и молча уселся напротив полицейского. В душе не было ни отчаяния, ни надежды — только холодное безразличие.
— Ну рассказывайте, какие у вас новости, — проговорил инспектор.
— Какие у меня могут быть новости?
— Ну а мы отправили донесение, — не спеша начал инспектор. — В донесении указали, что ничего выяснить не удалось. В управлении уже потеряли всякую надежду. Теперь дело из Бомбея передали в Дели. В Главном управлении ВМС намерены официально признать, что Бирендранатх погиб. Дело это, в конце концов, не может тянуться до бесконечности… Если у вас нет возражений, я попрошу вас написать со своей стороны: поскольку поиски окончились безрезультатно, вы сами тоже пришли к заключению, что сын ваш погиб. — Инспектор сделал паузу и, откашлявшись, продолжал: — Какой прок в пустых надеждах? Одна головная боль! А сделаете, как я говорю, всем нам легче станет… Вы напишете заявление, мы наложим резолюцию — и дело с концом!
Закончив столь длинную речь, инспектор уставился на Шьямлала.
Опустив голову, Шьямлал молчал, не в силах вымолвить ни слова.
— Ну, что надумали? — нетерпеливо спросил инспектор.
— Можно я у жены спрошу? — дрогнувшим голосом наконец выдавил из себя Шьямлал и поднял на инспектора скорбный взгляд.
— Конечно, конечно, спрашивайте, пожалуйста… Поверьте мне: как только согласитесь — будто камень с души свалится. Поиски ведь все равно прекратили. Можете поверить мне на слово.
Ноги у Шьямлала сделались точно ватные. Неужели ему самому предстоит письменно подтвердить, что они смирились со смертью сына? Какую непомерную тяжесть взвалил на его плечи всевышний! У него не хватало духу пойти к жене, чтобы спросить, что думает она. А в ушах звучало только одно слово — смерть… Смерть была где-то совсем рядом, она бродила меж ними, но признать это у него не было сил.
Смерть! Она находится здесь, в этой комнате, но как сказать об этом жене? Пол качнулся у него под ногами, но он собрал все свои силы и прошел в кухню.
— Ну, что говорит господин инспектор? — Жене не терпелось поскорее узнать последние новости.
— Да ничего особенного… Я и без него это знал.
— А зачем же тогда он заявился?
— Спросить, что мы думаем.
— А что мы можем думать? — Голос у Рамми дрогнул.
— Он хочет, чтоб мы… согласились, — с трудом произнес Шьямлал.
— С чем согласились? — недоуменно взглянула на него жена.
— С тем, что он… погиб.
Заломив руки над головой, жена дико закричала. Следом за нею запричитала Самира. Будто вспугнутые криками и плачем, по стене заметались тени.
Мрачное облако скорби вновь заволокло все вокруг. Даже у инспектора дрогнуло сердце. Вытирая платком слезы, в комнату почти вбежал Шьямлал. Не зная, чем утешить убитого горем отца, инспектор молча положил руку ему на плечо.
Они знали, что смириться со смертью сына им все равно придется, однако всячески противились этому, потому что где-то вдали для них еще мерцал слабый огонек надежды.
— Я искренне сочувствую вашему горю, — произнес наконец инспектор. — Мы сделаем все возможное. Если я хоть чем-нибудь смогу помочь вам, я к вашим услугам, — и, вытерев глаза, направился к выходу. — Может, еще встретимся, — ни к кому не обращаясь, проговорил он и, тяжело ступая, вышел.
Крики и плач постепенно затихли. Доносились лишь приглушенные рыдания да тяжелые вздохи. Каждый переживал горе, замкнувшись в себе.
Соседи по дому поверили в гибель Бирена уже с самого первого дня, поэтому скорбные лица у них были лишь для соблюдения приличия. Искренне скорбели лишь те, кто не мог смириться с мыслью, что его нет в живых.
Полицейское управление спешило закрыть дело. Если дело не закрыто, оно будет постоянно мозолить глаза и напоминать о себе. Придется заполнять многочисленные формы и бланки, а в полиции не хотели обременять себя лишней работой.
В Главном управлении ВМС придерживались такого же мнения, что нет оснований поднимать шум из-за одного курсанта.
Узнав о том, что сказал инспектор, Харбанс посоветовал им согласиться. Оттяжки ничего, кроме вреда, принести не могли.
