Эта улица, прямая и длинная, нравилась ему — особенно в те минуты, когда солнце только что скрылось за горизонтом. На холме вдали мерцают огоньки, а улица, резко сужаясь, легко взбегает вверх по его пологому склону. Близ Кхальса-колледжа[10] всегда стоит пряный аромат куркумы. Легкие порывы вечернего ветерка разносят его по соседним кварталам, заставляя людей невольно замедлять шаг. У ворот колледжа постоянно дежурят два-три автобуса и несколько двуколок, возницы которых громкими криками зазывают седоков.
Без труда добравшись до подножия холма, он поворачивает направо и движется в сторону квартала Сарай-Рохила, непременно задерживаясь у ворот железнодорожного депо. При виде поездов он испытывает такой же восторг, как бывало в детстве. Здесь он делает короткий привал. Отдохнув и перебросившись парой фраз с рабочими, он движется дальше.
Через час он добирается наконец до закопченных и слегка покосившихся ворот своей фабрики. Его постом считается табуретка, которая стоит у небольшого оконца в створке ворот. В первое время Шьямлал начинал свое дежурство с того, что, протиснувшись в узкую щель неплотно прикрытых ворот, сразу направлялся во двор, где первым делом отвешивал низкий поклон сменному мастеру, потом обменивался дружескими приветствиями со знакомыми рабочими, орудовавшими у полыхающих жаром печей, и только после этого возвращался к воротам. На фабрике изготовлялись мотыги, кирки, лопаты и прочий инвентарь, а сама фабрика представляла собой несколько навесов из кровельного железа, поставленных на покрытом ямами и колдобинами пустыре, где до сих пор валялись изъеденные ржавчиной листы железа и груды полуистлевшего тряпья. Кое-где чернели горки каменного угля.
Когда сидеть у ворот становилось невмоготу, бабу Шьямлал проходил во двор, где сразу же погружался в кромешную тьму. Отовсюду несся шум и грохот. В больших печах нагревались толстые листы железа. Когда лист раскалялся докрасна, его швыряли под пресс — в считанные секунды он принимал форму лопаты. На прессе обычно занято четверо. Они то движутся вперед, то все вместе отходят назад. Издали может показаться, что это бык, вращающий маслобойку.
Воздух вокруг пропитан тяжелым запахом железной окалины. Всю ночь полыхают печи и всю ночь рабочие подносят тяжелые квадраты листового железа. Со стороны ворот фабричный двор напоминал бивуак какой-нибудь армии в ночь перед решающим сражением. В багровых отблесках пламени темные фигуры рабочих с потными, тускло отсвечивающими лицами и торсами напоминали страшных демонов. Притомившись, рабочий отдыхал здесь же, улегшись на теплых железных квадратах. На всей территории фабрики мерцали лишь семь маленьких лампочек, тускло высвечивая крохотный кружок земли внизу.
Случалось, двое или трое рабочих вдруг исчезали, словно растворялись в темноте. Обойдя рытвины, они продирались через кустарник, чтобы собраться где-нибудь в укромном уголке и распить на досуге бутылку местного самогона.
Неподалеку от фабричных ворот находился легкий брезентовый навес, в тени которого бойкий молодой человек торговал чаем. Заведение закрывалось часов в двенадцать ночи. На огонек тянулись рабочие, подкатывали моторикши. Случалось, заглядывал сюда и дежурный полицейский. Места под навесом хватало для всех желающих. А как то ночью грузчики привели сюда женщину. Сразу же после чаепития они заспорили, началась потасовка. Пока грузчики дрались, женщина исчезла, а сами драчуны, чтобы не попасть в лапы полиции, поспешили поскорее убраться.
В третьем часу ночи проходил груженный отбросами железнодорожный состав, распространяя по всей округе тяжелое зловоние. Шьямлал уже безошибочно определял: идет «мусорный». Паровоз двигался медленно, издавая короткие пронзительные гудки. Отчаянно грохотали на стыках колеса, скрипели нагруженные мусором старенькие платформы.
Почти каждую неделю на рельсах либо неподалеку от полотна находили труп. В такие дни полиция допрашивала всех дневных и ночных сторожей. Шьямлал очень боялся мертвецов. Однако, почти ежедневно видя покойников, он постепенно привык. Страх перед смертью сменился тупым равнодушием.
Несмотря на то что его дежурство продолжалось всю ночь, спать ему не хотелось даже под утро. Вокруг стояла плотная тишина, лишь изредка нарушаемая отдельными голосами или грохотом промчавшегося грузовика. Обмениваясь репликами, мимо шествовали усталые рабочие. Когда где-то поблизости происходил несчастный случай, тишину разрывала отчаянная трель звонка. Слышны были крики, топот ног — и снова тишина.
В первые дни, заслышав свист пара в бойлерной, Шьямлал вздрагивал от неожиданности. Сейчас он спокойно ждет его. В темноте и безлюдье ночи этот свист как бы связывает его с жизнью. А когда, погромыхивая, мимо проезжает повозка, бабу Шьямлал и вовсе оживает: значит, есть еще жизнь вокруг. Звуки как бы отмеряют время его дежурства. Если же ненадолго воцаряется полная тишина, он ощущает какое-то смутное беспокойство.
