— Вот я и ищу их… Попадутся на глаза — не выбрасывай. Скоро потребуются, — продолжая перекладывать содержимое, говорил Шьямлал. — Да не тех переводов, что приходили на меня, а только тех, что на мать.
— Зачем тебе все это?
— Не твоего ума дело! — прикрикнул на нее Шьямлал. — Ишь допрашивать принялась!
Все, что делалось в доме после памятной церемонии оплакивания, никак не укладывалось в голове у Самиры. Что творится в их семье? Для чего все это? Чего еще нужно ожидать?
И когда однажды отец не вернулся с работы в обычное время, Самира не на шутку перепугалась. Подождав немного, она отправилась к матери.
— Сегодня папа что-то задерживается, — осторожно сказала она. — Такого еще никогда не было.
— Да… — Помолчав, мать добавила: — Теперь он совсем не будет приходить домой.
— Почему?
— Так надо.
— Что значит «так надо»? Может, объяснишь?
— Сегодня, наверно, полицейские придут…
— Тогда ему обязательно надо быть дома!
— Нет, доченька, совсем не обязательно, — тяжело вздохнув, проговорила мать. — Придет инспектор, опять о Бирене расспрашивать станет: есть сведения о сыне или нет… А я должна отвечать: никаких, мол, сведений не имеем и поэтому считаем, что Бирена нет в живых. А если спросит отца, надо отвечать, что он давно уж с нами не живет.
— А зачем?
— Я и сама никак в толк не возьму, дочка, — дрогнувшим голосом проговорила мать. На глазах у нее были слезы. — Что скажут твой отец и Харбанс, то и делаю.
— Поступай как знаешь, только без меня! — неожиданно взорвалась Самира. — Точно в игрушки с нами играют! Человек пропал, а они комедию ломают! Нет, с меня хватит! Больше не могу! — Увидев полные слез глаза матери, Самира замолчала. Выдержав паузу, уже спокойнее продолжала: — Чтобы не быть вам в тягость, я уйду… Сказали б раньше, и отцу уходить было б незачем.
— Что ты плетешь, сумасшедшая! Даже думать об этом не смей! А отец, может, и жилье получит на фабрике. Выделят ему каморку — и нам будет легче. Для тех, кто работает, там бесплатно…
— Тогда завтра же соберем вещи и переедем! — перебила ее Самира. — Больше так жить нельзя!
— А что я могу сделать, дочка? — с трудом сдерживая слезы, прерывающимся голосом заговорила мать. — Сама б ушла куда глаза глядят… Кто посочувствует мне? С кем поделиться мне своим горем? Был один сын, и того уже нет… — И она закрыла лицо руками. Рыдания сотрясали все ее тело. Самира сбегала за водой и, обняв мать за плечи, поднесла стакан к ее губам.
До полудня никто из них не проронил ни слова. Мать и дочь неподвижно лежали на своих кроватях. Очаг стоял холодный. На обед мать подала три холодных лепешки, что хранились у нее под подушкой, и головку лука.
— Как он там? — проговорила наконец Рамми, запив скудный обед стаканом воды. — Поел или голодный ходит?
— Не знаю, — буркнула Самира и тяжело вздохнула.
Все менялось в их жизни, только Дели оставался таким же, как прежде: красивым, холодным и безжалостным. И, глядя на жизнь вокруг, они понимали, каким крохотным является постигшее их несчастье. Их горе такое незначительное, что о нем знают всего несколько человек. Даже те, что знали, уже успели забыть. Радость и горе неразрывно связаны между собой! Нельзя прожить жизнь только в горе или только в радости. Они постоянно сопутствуют друг другу. Все переменилось в этом мире. Изменились даже родственные связи. В семье самый старший по возрасту — далеко не всегда самый старший по положению. Девушка далеко не всегда является олицетворением невинности, а мать, родив ребенка, не всегда вскармливает его своим молоком. Каждый человек живет сам по себе, каждый занимается лишь собою. Раньше родство означало только одно — родство по крови, а теперь появилось братство по борьбе. Радость и горе, смех и слезы стали настолько привычными, что никто теперь не придает им никакого значения.
Человека окружает глубокое безмолвие, хотя он постоянно живет среди гула и гомона толпы. И среди этого гула и гомона отчетливо слышится хриплое, прерывающееся дыхание загнанных людей. Здесь безумие и упорство, высокий порыв и животный страх, предельная взвинченность и тупое равнодушие. Толпа… Скопище людей… В ней человек не может почувствовать себя наедине с самим собой: ведь перед тем, кто оказался сзади, идут люди, а перед тем, кто в первых рядах, тоже шагают люди. Здесь нельзя задерживаться, нельзя и вырываться вперед. Здесь нет посторонних, но нет и своих. Есть только люди, толпа. Здесь каждый чувствует себя одним из тех, кто очутился на палубе тонущего корабля. Каждый смотрит на соседа как на заклятого врага — лишний груз, приближающий роковую развязку.
Так думала Самира с тех пор, как поселилась в общежитии для медицинских сестер. Всякий раз, выйдя за ворота общежития и сразу же оказавшись в толпе, она снова и снова сознавала: в толпе нельзя отставать или забегать вперед.
Все ей нравилось здесь: и ее новое положение, и новая форма. Самира испытывала тихую радость от одной мысли о происшедшей перемене: она, ничего еще не умеющая дочка Шьямлала, учится на медицинскую сестру!
