Немного погодя Харбанс позвал тещу — наследницей пропавшего являлась она. Для того чтобы мать могла получить наследство, знакомые и соседи, которых заранее пригласил предусмотрительный Харбанс, должны были удостоверить ее личность. И только после того, как они подтвердили, что Рамми действительно мать Бирена и скрепили свои показания подписями, вежливый офицер вручил ей чек и приказал вынести сундучок с личными вещами ее сына.
Стоя под деревом, Шьямлал и Самира смотрели на черный проем двери. Первой появилась Рамми. В одной руке она держала какую-то бумагу, другой вытирала слезы. Следом двигался Харбанс. За ним семенил чапраси в форменной одежде с черным сундучком на голове.
На глазах у всех были слезы. Кое-как добрались домой. Сундучок был поставлен посреди комнаты. В траурном безмолвии Харбанс медленно поднял крышку и стал не спеша извлекать содержимое. Раздались стоны и вопли. Рамми, плача, причитала:
— О мой Бирен!.. Где же ты пропал, сыночек?..
Потом все смолкло, и в доме воцарилась гнетущая тишина, изредка нарушаемая громкими всхлипываниями или приглушенным рыданием. Рамми лежала без сознания. Зубы у нее были плотно стиснуты, руки холодные. Вокруг нее хлопотала Самира, стараясь привести в чувство. Шьямлал сидел, бессильно привалившись спиной к стене, и, закрыв лицо руками, тихонько плакал.
С тяжелым сердцем извлекал Харбанс то немногое, что находилось в сундучке: парадную форму и широкий ремень, нераспечатанный пакет нового белья, листы картона с обведенными карандашом ступнями сестры и матери, бритвенные принадлежности, дешевенький фотоаппарат, коробку с иголками и нитками, а на самом дне — завернутые в бумагу тридцать рупий да перевязанные голубой ленточкой письма.
Войдя в комнату, Самира стала собирать разбросанные по комнате вещи брата. Харбанс молча протянул ей пачку писем. Самира взглянула на адрес — почерк был незнакомый. Она наугад вынула из пачки письмо и, развернув, стала читать. Уже после первых строк глаза ее наполнились слезами: это были письма, которые писала брату Намта… Оказывается, дороже всего для Бирена были эти письма!
Придя в сознание и увидев в руках дочери письма, мать зарыдала.
— Оставь, Самира, — не отрывая рук от лица, почти простонал Шьямлал. — Что разглядывать теперь?
Положив все на прежнее место, Самира захлопнула сундучок. До самого вечера все сидели, забившись по углам. Только Мунни, шлепая по полу босыми ножками, переходила от одного к другому.
Под вечер незаметно ушел Шьямлал — ему надо было заступать на дежурство. Самира тоже не осталась у сестры и вернулась в общежитие. Теперь около матери находилась Тара.
— Слезами горю не поможешь, ма, — негромко, но решительно произнесла она, когда Рамми немного успокоилась. — Зря ты убиваешься… Возьми себя в руки… Думаешь, мне легко? Ну что мы можем сделать?
— Слезами горю не поможешь, — подхватил Харбанс. — Что слезы для того, кто никогда уже больше не вернется? — И он деликатно умолк.
Сундучок Бирена Харбанс отправил на антресоли и тут же ушел спать.
— У Мунни насморк, ты уж присмотри за нею, ма, — сказала Тара и прошла в спальню следом за мужем.
Широко открытыми глазами мать в темноте смотрела на черные антресоли. Мунни давно уже спала. Неожиданно перед нею возникло море. Высокие волны с шумом набегают друг на друга. И нет вокруг ни одной живой души, которая смогла бы поведать об исчезнувшем в морских просторах человеке… Она чувствует, что тонет. Вода заполнила ей уши, ноздри, глаза. Она задыхается, еще миг — и она захлебнется! Она делает судорожный вдох и просыпается: вокруг кромешная тьма и безмолвие — точно в океанском просторе под черным пологом неба.
— Самира… Через сколько лет, говоришь, возвращаются потерпевшие крушение? — растерянно бормочет она, хотя знает, что Самиры рядом нет: дочь вернулась в общежитие. И в ее голове вдруг мелькает мысль: а почему же все-таки Намта так ничего и не сказала ей?
А Шьямлал в эти ночные часы как обычно сидит у ворот, вслушиваясь в шум и грохот, доносившиеся из-за стены. Вот в пылающей печи нагревают толстые листы железа. Когда железные квадраты накаляются докрасна, рабочий большими клещами по одному выхватывает их из горна и сует под пресс. Раздается тупой звук, от раскаленного металла сыплются искры. Вокруг стоит густой запах железной окалины.
Доносится знакомый перестук колес. Значит, уже три часа ночи. Невдалеке, отчаянно скрипя, проплывают темные платформы с отбросами большого города. По прилегающим улицам и переулкам расползается зловоние.
