Было слышно, как Рима на кухне громко, не скрываясь, заплакала и исчезла в ванной. Когда она вновь появилась, волосы ее были аккуратно причесаны, свежевымытое лицо блестело, а от рук шел резкий запах туалетного мыла.
Сели обедать. Из детской в столовую то и дело доносился какой-то шум и возня.
— Разве Куму еще не спит, Рима?
Рука Римы, державшая разливательную ложку, на мгновение замерла в воздухе. Рима взглянула на Ратти, и Ратти почудилось, что ее с головы до ног охватила выплеснувшаяся из груди Римы ласковая, нежная волна. Охватила, обняла, согрела — мягким, совсем не похожим на жар алкоголя теплом.
Беспечный смех Римы, не ведающей о только что сотворенном ею чуде; смех Кеши… У Ратти вдруг — ни с того ни с сего — перехватило горло. Внезапно охрипшим голосом проговорила:
— Чудный малыш ваш Куму…
Голос ее прервался. Накопившееся за вечер напряжение прорвалось в посыпавшихся из глаз слезах. Даже сквозь застилавший взор туман она заметила на лице Римы недоумение и тревогу.
Кеши, чтобы разрядить обстановку, сказал, обращаясь к Риме:
— Слушай, если завтра будет погода хорошая, может, сведешь мальчишку в зоосад? А?
Ратти все еще вытирала глаза. Сказала с неловким смехом:
— Поведешь его! Ему стоит только птичку в небе увидать, так и замрет — с места не сдвинешь!
Неожиданно на щеках Ратти выступают мелкие капельки пота.
— А знаешь, Рима, я вчера пошла гулять с Куму, так он стал по снегу босиком бегать…
Кеши и Рима весело рассмеялись.
— Еще бы! Дети ведь тоже знают, при ком им безобразничать можно!
Тоже!.. Ратти мгновенно стерла с лица шутливое выражение — будто спрятала его на самое дно кошелька. Задумчиво и серьезно поглядев на Риму, сказала:
— Я и вправду твоего сына очень люблю!
Легкий смешок, сорвавшись с губ Римы, рассыпался по комнате и затих где-то возле камина.
Рима, поставив на ковер поднос с красными яблоками и гранатами, уселась рядом и неожиданно расхохоталась. Ее звонкий, заливистый смех наполнил комнату. С победоносным видом взглянула на Кеши:
— Думал, что я забыла, да?
Кеши, казалось, был где-то очень далеко — и от этой комнаты, и от лампы, бросавшей из-под абажура ровный круг света, и от алевшей на подносе груды румяных яблок. Пристально поглядев на Риму, он обнял ее, нежно погладил по голове:
— Разве ты у меня что-нибудь можешь забыть?
Ратти громко рассмеялась, но вдруг, резко оборвав смех, внутренне сжалась в комок. Все, что происходило сейчас здесь, не касалось ее. Она была где-то там — по ту сторону… По ту сторону дверей любого жилья…
Рима, отведя руку Кеши, встала:
— Я сейчас вернусь.
Едва только Рима вышла, Ратти тоже поднялась на ноги. Она смотрела не в лицо Кеши, а на его пуловер. Протянула руки, будто отталкивая что-то, как бы борясь с искушением выпить еще и еще, и, очень недовольная, направилась в свою комнату.
Кеши и Рима долго сидели у камина, молча переглядываясь, ожидая, пока в комнате Ратти не стихнут ее шаги.
— Как ты думаешь, что с ней сейчас творится?.. — шепотом спросила наконец Рима.
Кеши помолчал, словно прислушиваясь к биению своего сердца, а потом ласково сказал:
— Не забивай себе голову ее делами, девочка ты моя милая! Там такая неразбериха!
— Но отчего это у нее?.. Послушай, а может, это оттого, что она любит? Ты же сам видел: чуть о ребенке речь зашла — сразу в слезы!
Кеши почувствовал, что Рима дрожит всем телом. Прикоснувшись губами к ее лбу, попытался смирить эту дрожь.
— Ну, ты ведь и сама все знаешь… К чему делать вид, что это что-то новое…
На лице Римы отразился какой-то неясный страх:
— Да с кем же воюет она?
— Ни с кем. Это война Ратти с самой собою — только и всего.
Ратти в своей комнате швырнула в угол сброшенный с плеч жакет. Зажгла лампу. Уткнулась головой в подушку, натянула одеяло до самого подбородка. На заледеневших от сырости простынях — горячая резиновая грелка. Кто о таких вещах всегда помнит? Рима, одна только Рима! Хорошая девочка Рима… Погладила грудь, провела рукой по телу — словно пробуя себя на ощупь. Да… А вот Ратти — плохая девочка. Ратти — и не женщина вовсе. Как сырое полено: не горит, а дымит… Только дымит…
— Рима… Рима…
Рима приподняла занавеску.
— Ты звала, Ратти? Что-нибудь нужно?
— Да, принеси попить…
Рима поднесла к губам Ратти стакан с теплой водой из термоса. Заметив стоящего рядом Кеши, Ратти рассмеялась:
— Чего вы всполошились-то? Я ведь и еще могу выпить!
Кеши, дружески подмигнув Ратти, проговорил, как захмелевший собутыльник:
— Д-давай! Чего еще х-хлебнешь, Ратти?
Ратти, опершись на локоть, приподняла голову. Дерзкое лукавство, разлившееся по ее лицу, казалось, вот-вот выплеснется на одеяло:
— Видишь, Рима, какой Кеши-то у нас: всегда в нужный момент нужное слово скажет! Твоя постель, я вижу, прямо чудеса творит!
— Ох, Ратти!
Наклонилась к Ратти, крепко сжала ее плечи и дрожащим голосом промолвила:
— Знаешь, а вот этого совсем не надо было говорить!
Глаза Ратти сразу потухли, лицо сделалось грустным и жалким. Взглянула на Кеши.
— Рима простит меня. Рима знает: Ратти бедная-бедная девочка…
Кеши, склонившись к кровати, легонько прикрыл ладонью ее глаза.
