— Дальше — ничего. Я знала, что Мукуль на следующий день уезжает; он знал, что долго со мной не увидится, но никто никому так и не сказал ничего… И когда мы наконец поднялись, я почувствовала, что этот прожитый нами вместе день мертв. Безнадежно мертв…
Теперь уже Ратти говорила, как бы намеренно раздирая ногтями засохшие раны:
— Знаешь, даже если бы он остался, мы бы все равно не стали встречаться. Просто нужды бы не было. Мы и тогда понимали оба: вот сидим сейчас вместе, а смотрим-то не друг на друга, а куда-то мимо.
На лбу Ратти, словно трезубец Шивы[14], обозначились три морщинки.
— Когда человек, чтобы сберечь себя в целости, превращает свои дни в прах, в ничто…
В глазах Римы — будто смерч в пустыне — взметнулась вдруг целая буря:
— Ты говоришь про Мукуля?
Заметив во взгляде Римы беспокойство и страх, Ратти словно вернулась откуда-то издалека на грешную землю. Крепко сжала руку Римы в своей:
— Нет, при чем тут Мукуль! Это у меня, Рима, ничего не выходит. Что бы ни делала — конец один: все прахом идет и остается груда мертвой золы. И больше ничего.
Кеши поглядел на обеих подруг с живым любопытством.
— Тебе звонили, Ратти. Похоже, Виреш.
— А!..
Ратти — умытая, свежая — уселась поудобнее возле камина. Кеши продолжал глядеть на нее, слегка наморщив лоб.
— Наверно, спрашивал, когда вернусь, а?
Кеши молчал, ожидая, видимо, услышать еще что-нибудь. Ратти рассмеялась:
— Ты не сказал ему, надеюсь?
— А если бы и сказал — так что? — с невинной улыбкой поинтересовался Кеши.
— Да ничего. Просто он бы тогда явился встречать меня на вокзал.
Рима ядовито усмехнулась:
— Вот здорово-то! Представляешь, как удобно!
— Еще бы!
Ратти действительно представила себе стоящего на платформе Виреша и рассмеялась от всей души.
— Тот, кто устраивает все твои дела, как хороший менеджер, конечно, имеет право знать твою программу. Еще бы — такой друг! Только знаешь, Рима, иногда хочется сойти с поезда одной, чтобы тебя никто не видел, и самой немножко заняться своими делами. Это ведь тоже удобно, правда?
Кеши пристально глядел на Ратти, словно пытаясь отыскать что-то на дне глубокого колодца. Рима сказала с ласковой улыбкой:
— Ох и трудная ты женщина, Ратти! Ну признайся, разве нет?
В груди Ратти что-то оборвалось, будто обрушился внезапно подмытый водами реки берег.
— Другого обо мне пока еще никто не сказал. Значит, ты, может быть, и права…
Рима, поймав предостерегающий взгляд Кеши, поспешила сменить тему:
— Ты нас завтра куда-нибудь сведешь пообедать?
— Обязательно, Рима…
Рима снова обернулась к Ратти:
— Знаешь, мне здесь иногда так скучно бывает! — И — с явным намерением подразнить Кеши: — А ему все без разницы, и не видит ничего!..
Кеши засмеялся. Рима, обменявшись с ним многозначительным взглядом, продолжала с той же игривостью:
— У моего Кеши здесь столько поклонниц!
Кеши ласковым жестом чуть взъерошил кудрявые волосы Римы. Рима на мгновенье задержала его руку в своей:
— Только и слышишь: «Ах, Кеши! Ах, какие у него руки красивые!»
— Мадам, насколько мне известно, немало людей сходят с ума и от ваших прекрасных глаз!
Рима медленно поднялась с места, вытянулась во весь рост — в кокетливом, полупритворном опьянении. Глаза ее сияли, и казалось, даже в ее густых кудрях сверкали, подобно светлячкам в ночи, какие-то искорки.
— Малыш зовет… Извините, я на минуту.
Ратти набросила на плечи теплую шаль. Кеши пристально поглядел на нее:
— Ты замерзла?..
Ратти, не отвечая, долго смотрела ему в глаза, потом тихо сказала:
— Когда уходит Рима, кажется, что с ней вместе уходит из комнаты тепло…
На лбу Кеши выступила испарина, словно ему вдруг стало жарко:
— Иногда мне кажется странным, что вы с ней так подружились.
Ратти не сказала в ответ ни слова. Даже веки ее не дрогнули. Кеши в нерешительности постоял немного перед ней, потом повернулся, включил чайник и, открыв буфет, поставил на стол стаканы. Вид у него был такой, словно он искал ответ на какой-то важный, самому себе заданный вопрос.
Вошла Рима, держа на руках малыша, и то, что было налито в стаканах, сразу же показалось безвкусным и пресным. Есть в мире одно, что опьяняет крепче любого вина, — веселое, озорное детство!
— Ну, поцелуй свою Ратти, Кумуль!
Куму звонко расцеловал Ратти в обе щеки. Потом — папу. Потом с веселым смехом коснулся губами красного пятнышка на мамином лбу. И когда его, расшалившегося, болтающего руками и ногами, уносила, наконец, в детскую нянька, стаканы на столе провожали его веселым дребезжаньем.
Ратти отпила глоток и холодным, решительным тоном сказала:
— Я хочу в воскресенье уехать, Рима.
— Куда торопиться?
— Никуда. Просто отпуск кончается.
— Но ты же можешь его продлить! — В дрожащем голосе Римы звучала требовательная настойчивость.
Кеши искоса взглянул на Риму.
— Пусть Ратти сама решает, когда ей удобней ехать. Так будет лучше, а?..
В глазах Римы влажным блеском засверкали крохотные огоньки. Она быстро встала — будто вспомнила вдруг о чем-то — и, откинув бамбуковую штору, вышла из комнаты.
