Ратти — все так же, не двигаясь, — внимательно разглядывала Шрипата. Она словно узнавала его теперь с какой-то новой, доселе неведомой ей стороны. Медленно подошла к кровати, накинула на плечи Шрипата простыню.
— Очень тебе благодарна, Шрипат, только эта комната для вас двоих, а не для нас с тобой.
Шрипат резким жестом привлек ее к себе:
— Ратти!
Перехватив упрямо тянувшиеся к ней руки Шрипата, Ратти отвела их в сторону. С острой, пронзительной тоской тихо спросила:
— Ты понимаешь, что ты сейчас сам все растоптал, Шрипат?
Шрипат, уже совсем не владея собой, снова попытался обнять ее.
Ратти холодно высвободилась из его объятий, встала. Помолчав немного, сказала каким-то деревянно-безжизненным голосом:
— По-твоему, значит, мы должны любить друг друга именно в комнате Уны и на ее постели… Хорошо ты это придумал!
Дотронулась до руки Шрипата.
— Тот Шрипат, которого я хотела узнать, который был мне нужен, мог находиться где угодно, только не здесь. Не в этой комнате.
Вырвавшийся из груди Шрипата прерывистый вздох обжег Ратти шею. Его взгляд — недоумевающий, рассерженный, как у поверженного на землю жертвенного быка, — крутым кипятком ошпарил ей лицо, грудь, плечи.
— Так зачем же ты сама в тот вечер все время подзадоривала меня? Ты!.. Ты!.. Бессердечная, жестокая женщина!
Лицо Ратти осталось спокойным — ни тени раздражения, ни облачка гнева.
— Нам с тобой, Шрипат, нечего друг у друга красть и скрывать друг от друга тоже нечего. Я просто говорила, что думала.
Но сдержаться до конца Ратти все-таки не смогла. Голос ее зазвучал пронзительной, как от глубокой раны, болью, будто она хотела вернуть теперь Шрипату всю свою любовь и нежность:
— Знаешь, Шрипат, если бы ты не привел меня в эту комнату, мы бы сейчас уже, наверно, ну, согрешили, что ли, с тобой… Я бы по крайней мере не устояла, честное слово! Но ведь это — твой дом, Шрипат! Твой дом, пойми!..
Яростная ненависть и жгучее презрение смотрели на нее из глазниц Шрипата. Эти глаза, казалось, были готовы растерзать Ратти. Они внушали страх, заставляли съеживаться в ожидании удара.
Отодвинув портьеру, Ратти вернулась в гостиную. Села. Тусклым, опустошенным взглядом обвела комнату. Усталым жестом проигравшего сложила на коленях руки.
…Нет, видно, тебе счастья, Ратти. Нет и не будет. Ты — тот скрытый пласт навеки застывшей, сгустившейся тьмы, куда никогда не проникнет ни один луч света. Если бы было иначе, разве мог бы Шрипат превратить твою любовь в мертвый пепел?
В гостиной появился Шрипат. Тщательно одетый и причесанный, он казался другим. Не прежним и даже не новым — совсем другим человеком. В глазах его еще тлели огоньки непотухшего гнева, но лицо было непроницаемым и неподвижным, как у каменного истукана.
— Уна приезжает поездом девять сорок. Если хочешь, могу по дороге завезти тебя.
— Спасибо, Шрипат, как-нибудь сама доберусь. Так вот, значит, отчего вся эта спешка — Уна возвращается!
Лицо Шрипата стало еще более жестким. Каким-то пресным тоном он процедил сквозь зубы:
— Ты говоришь так, будто тебя собирались изнасиловать здесь.
Ратти почувствовала, что невидимая рука швырнула ее на живую изгородь из кактусов и ей теперь приходится продираться сквозь тысячи острых колючек. Дрогнувшим голосом сказала:
— Твой выбор выражений оставляет желать лучшего, Шрипат!
Шрипат, на лету подхватив брошенный в него камень, швырнул его обратно:
— Вот-вот. Именно это я хотел сказать тебе.
Ратти встала.
— Будет, по-моему, гораздо лучше, Шрипат, если мы с тобой постараемся забыть про этот день и будем просто помнить друг друга по-хорошему. И пожалуйста, не надо столько горечи и злобы, у меня на душе и без этого скопился большой запас людского яда!..
Зазвонил телефон.
— Ратти?
— Слушаю.
Подчеркнуто вежливый голос в трубке:
— Это говорит Дивакар.
— Дивакар! Как это ты про меня вспомнил?
— Видишь ли, я так часто передавал тебе поручения и приветы от Римы и Кеши, что на этот раз решился позвонить просто сам от себя. Между прочим, я сегодня звоню тебе уже третий раз.
— Ох!..
Взгляд Ратти сделался задумчивым. На лице отразилась какая-то мимолетная внутренняя борьба. Она слегка нахмурилась. Доверительно понизив голос, словно Дивакар стоял рядом с ней, проговорила:
— Сказать тебе откровенно, Дивакар, телефон сегодня действительно три раза звонил, но я просто не могла себя заставить снять трубку. Почему-то очень не хотелось, чтобы чей-нибудь голос нарушал мое уединение.
На другом конце провода — долгая пауза. Молчание, которое нависает в телефонной трубке всякий раз, когда что-то где-то ломается или нарушается связь.
Ратти с безучастным видом ждала, что будет. Длинный жужжащий гудок — связь прервана. Подождав одну, показавшуюся ей непомерно долгой минуту, Ратти сама набрала номер.
— Алло!.. Это я, Дивакар.
— Так и знал, Раттика, что ты позвонишь!
— Если ты был в этом так уверен, ты, должно быть, и впрямь про меня все знаешь!
— М-м… На это претендовать не могу, но кое-что мне действительно известно.
