— И все-таки при одной мысли о том, что я должна встретиться с тобой, мне становится страшно!..
— Это еще что такое? Что ты болтаешь?
— Боюсь, что мы упустили наш момент, Дивакар. Я сегодня как посмотрела на себя повнимательнее, так и разревелась: ну почему, почему я уже такая старая?..
— Ратти!..
Сердитый окрик Дивакара заставил Ратти замолчать. Он продолжал с ласковым укором:
— Знаешь, ведь каждый день становится прошлым по прошествии ровно двадцати четырех часов. Так что же, нам только и остается, стало быть, сидеть с календарем в руках, вычеркивать еще одно число и плакать оттого, что мы стали на день старше? «Старая!.. Старая!..» И тебе не стыдно это говорить, девочка? А?.. Ты меня слышишь?
В голосе Ратти, словно вино в наполненном доверху кувшине, плескалось теперь веселое, хмельное озорство:
— Ты, оказывается, мастер утешать бедных женщин, Дивакар! Я тебя просто расцелую за это!..
— Ай, какой же я счастливый человек, Ратти! Немножко совестно даже: за такой пустяк — и такая награда!
— Эх, сказала бы я тебе и еще кое-что, да не могу: нельзя солидной, взрослой женщине вести такие разговоры! Солидные женщины, Дивакар, про такие вещи даже самим себе вслух не говорят, только на ушко шепчут! А потом сидят и ревут в одиночку…
— Стоп, Раттика! Дай мне один час сроку, я приеду и уж все у тебя выпытаю. Только, пожалуйста, продержись это время, не раскисай, слышишь? Оставайся такой, как сейчас, — прекрасной и радостной, как алый рубин, камень веселья. Договорились?
— Я не рубин, Дивакар! Я — темный сапфир.
Когда через час Дивакар вошел в ее комнату, Ратти встретила его ледяным молчанием. Она даже не шелохнулась — так и продолжала стоять спиной к окну, будто к полу приклеилась. Они стояли друг против друга, точно борцы, замершие перед решительной схваткой в противоположных концах арены.
В комнате было душно. Даже воздух был неподвижен, Как скованная льдом река. Ратти, застывшая возле окна, казалась неодушевленным предметом, чем-то вроде мебели. Спокойная решимость светилась в ее глазах, словно она, чтобы оградить себя от всех и всяческих нападений, вырыла вокруг своей цитадели глубокие рвы, убрала все подъемные мосты, крепкими засовами заперла тяжелые ворота. Она долго смотрела на Дивакара дерзким, вызывающим взглядом, а потом холодно-безразличным тоном сказала:
— Извини меня, я что-то устала… Мне не хочется сегодня выходить из дому.
Дивакар почувствовал себя так, будто в мастерской художника ему показали вместо картины изнанку холста — пустую, бесцветную, мертвую…
— Тебе неприятен мой приход, Ратти?
Ратти покачала головой. Голосом, звенящим от смертной тоски одиночества, молвила:
— При чем тут это?.. Просто-напросто я опять стала воевать сама с собой.
— Но ведь всего час назад тебе было так хорошо, так весело!..
— Было. Было да сплыло… Сейчас мне кажется, будто я не Ратти, а какое-то заброшенное, никому не нужное поле. Выморочная земля… Знаешь, бывают такие — тянется вдоль дороги на целые мили, а хозяина нет!..
Резким жестом, словно испугавшись кого-то, скрестила руки на груди. Опустила голову:
— Я устала, Дивакар. Оставь меня, я хочу отдохнуть…
Дивакар медленно подошел к Ратти. Бережно, чуть дотрагиваясь ладонями, взял за плечи, поцеловал в губы, как бы стремясь оживить ее, спящую мертвым сном. Долгим, внимательным взглядом заглянул ей в глаза; в расширенных зрачках — ни огонька, ни влажного отблеска: сухая беспросветная тьма.
Обнял, подвел к дивану, уложил. Усевшись рядом на пол, осторожно погладил Ратти по волосам — раз, другой… Почти не слышно, будто даже не касаясь, а только желая коснуться, дотронулся губами до смежившихся век. Пальцы Дивакара легко скользнули по гладкой коже, пробуждая это окоченевшее, неподвижное тело, вливая в него силу, бодрость, желание.
— Ратти!.. Раттика!.. Ратти!..
Веки Ратти приподнялись. Глухим, безжизненным голосом, точно стараясь стереть все следы прежней привязанности, заговорила:
— Я уж, было, совсем приготовилась — вещи сложила, ждала тебя… И на душе было так хорошо — радостно, спокойно. Вдруг привиделась мне какая-то совсем незнакомая комната, точно из воздуха перед глазами встала… Гляжу — в этой комнате ты стоишь… Рядом с тобой — чье-то сари… А потом вижу: через открытое окно влетает в эту комнату коршун. Стервятник… Влетел, да как набросится!.. Скажи, Дивакар, я все-таки хочу знать — перед тем, как ты явился сюда, у тебя дома в той комнате действительно что-то случилось? Да?.. Значит, я и есть тот злой стервятник, который угрожает твоему семейству?
Дивакар почувствовал себя в затруднении. Этот бесстрастный, холодный тон!.. Ему очень хотелось категорически опровергнуть слова Ратти, сказать ей, что все это — неправда, нелепость, бред, но в памяти встала происшедшая всего несколько часов назад ссора, и Дивакар, беспомощно вздохнув, с видом побежденного развел руками. Наклонился к лежащей Ратти, положил голову ей на колени:
