Ратти, как будто не слыша Дивакара, продолжала говорить, словно сама с собой:
— Судьбою связанного не разорву и людей разлучать не буду — запомни это. Но тело мое и душа отныне будут жить с одной только вечной мольбой — мольбой о тебе, Дивакар!
— Раттика!.. Я сейчас приеду к тебе…
— Приезжай, Дивакар. Вопреки всему — может быть, на горе нам обоим — я все-таки люблю тебя. Больше себя люблю. Ты приезжай, я буду ждать.
Ратти подошла к окну, откинула штору. Наполнила свой стакан, бросила в него кубик льда и, отхлебнув глоток, уселась возле окна — ждать Дивакара.
В оконных стеклах мелькали рваные клочки голубого неба.
И только небо — ясное, бездонное.
В небесах не построишь себе даже маленькой хижины…
В небесах не расцветают наши земные цветы…
Они там просто не растут. Не растут — и все…
Не растут…
Не растут…
Совсем не растут!..
Тетка Гхегха распахнула дверь, чтобы выбросить мусор, увидела сидящего на веранде Мирву и завопила:
— А, чтоб тебя! Завел свой граммофон! Ни свет ни заря — горло дерешь! Не спишь ты, что ли, вовсе?
Настоящего имени этой женщины никто не знал, а между собою все звали ее Гхегха, что означает Луженая Глотка.
Опасаясь, как бы тетка Гхегха не вытряхнула мусор ему на голову, Мирва отскочил в сторону, но едва только она исчезла за дверью, как он опять пристроился на край веранды и, болтая ногами, снова затянул песню из какого-то старого кинофильма.
На голос Мирвы откуда-то прибежала лохматая собачонка и, виляя хвостом, уселась перед ним.
В переулке еще было тихо. Первым здесь просыпался Мирва и, протирая глаза, усаживался на веранде у тетки Гхегхи. Полное имя мальчугана было Михирлал, однако никто не называл его иначе как Мирва. Вслед за Мирвой появлялась лохматая собачонка, затем младшая сестренка Мирвы — Матаки, а уж после подходили и остальные ребятишки из их квартала: сын лотошника Мева, дочка шофера Нирмала, сын управляющего Мунна, к имени которого в знак уважения к отцу обычно добавлялось почтительное «бабу». Ребятишки всегда собирались на веранде Гхегхи и не оставили этой привычки даже тогда, когда Гулаки стала торговать там овощами. А прежде местом их сбора обычно служила веранда доктора.
Рано утром Гулаки покупала на рынке овощи и, взвалив мешок на свой горб, плелась сюда. Свой товар: огурцы, лимоны, тыквы и разную зелень — она раскладывала прямо на полу под навесом.
Мирва и Матаки были детьми учителя Джанаки. Отец их умер от какой-то болезни, потому, наверно, они и родились такими хилыми и слабыми. Никто, кроме косматой собачонки, не дружил с ними, никто, кроме Гулаки, не позволял им подходить близко к порогу своего дома или лавки.
Увидев приближающуюся Гулаки, Мирва перестал петь и звонко прокричал:
— Здравствуй, Гулаки!
А Матаки, придерживая одной рукой штанишки, сползающие с ее вздутого живота, протянула:
— Да-а-ай один огурчик, э, Гулаки!
Гулаки была, видимо, чем-то расстроена. Она прикрикнула на девочку и принялась раскладывать товар. Лохматая собачонка подошла было к ней, но Гулаки замахнулась на нее палкой, и собачонка с визгом отбежала. Разложив товар, Гулаки села, втянув голову в плечи, и от этого ее горб стал еще больше.
Девочка помолчала минутку и опять принялась клянчить:
— Один огурчик! Да-ай, Гулаки! Только один…
Гулаки снова прикрикнула на нее, Матаки замолчала и отошла в сторону, не сводя жадных глаз со свежевымытых огурцов. Потом, не выдержав соблазна, Матаки все-таки потянулась за огурцом, но Гулаки щелкнула ее по ручонке и визгливо закричала:
— Убери руки! Ишь прокаженная! Словно с голодной стороны явилась! Присосалась тут как пиявка! Убирайся отсюда!
Девочка испуганно отступила назад, но затем желание съесть огурец пересилило страх и осторожность. Она протянула руку и мигом схватила огурец. Гулаки даже побагровела от ярости и ударила девочку по руке бамбуковой палкой. Огурец упал наземь, а Матаки, приплясывая от боли, громко разревелась.
— Убирайся вон, реви у себя дома! Как вороны, слетаются со всего переулка! — надрывалась Гулаки.
— Сдала я тебе веранду на свою голову. Даже помолиться спокойно не дают! — раздался за дверью голос Гхегхи.
Лохматая собачонка вскочила и, зарычав, принялась громко лаять.
— Раз, два! Раз, два! Левой! — послышались звонкие детские голоса.
Из-за угла строем вышли трое ребятишек. Впереди, держа, как знамя, зеленую ветку, маршировал Мунна-бабу, за ним шагали Мева и Нирмала. У веранды они остановились. Гулаки насторожилась — противник получил подкрепление.
Матаки, всхлипывая, жаловалась:
— Меня… Гулаки… ударила! Ой! И толкнула меня в канаву… Ой, больно!
Все трое окружили ее и стали рассматривать и трогать багровую полосу на руке. Затем, отстранив всех, Мунна-бабу встал под своим «знаменем» по стойке «смирно» и строго спросил:
— Кто ее ударил?
— Я ударила, — сказала горбунья, с трудом поднимаясь на ноги. — Ну и что будешь делать? Меня побьешь?
— А почему бы и нет? — заносчиво заявил Мунна-бабу.
