Когда Ратти, одетая уже по-дорожному вошла в комнату, в каждом ее движении сквозила спокойная уверенность, а лицо сияло тихой радостью вновь обретенного самоутверждения.
Растроганным взором взглянула на Дивакара, все еще лежавшего в постели. Несколько секунд стояла неподвижно, не сводя с него глаз, потом подошла, склонилась в изножье и, откинув одеяло, запечатлела на ступнях Дивакара долгий, благодарный поцелуй.
Дивакар не сказал ни слова, не шевельнулся даже. На его лице серым облаком застыло непонятное, угрюмо-отчужденное выражение. Ратти присела возле постели, с легкой усмешкой молвила:
— А я сегодня выиграла в «кто раньше встанет»! Смотри-ка: я уже и оделась, и умылась, и вещи уложила, и погулять успела!
Дивакар по-прежнему молчал. И взгляд его оставался таким же, каким был — печальным, задумчивым, отрешенным, точно он не Ратти видел перед собой, а рассматривал вдали что-то совсем постороннее. Ратти решила немного подразнить его. Весело улыбнувшись, воскликнула:
— Ой, какой сердитый! Поглядишь — прямо страх берет!..
Дивакар, не отвечая, швырнул в камин недокуренную сигарету. Холодно поглядел на Ратти, которая, казалось, беззаботно порхала где-то в небесах на крыльях радости. Ратти уже научилась распознавать каждое, даже самое неприметное, движение его глаз. Протянув руку, коснулась его плеча — как бы желая заполнить, засыпать образовавшуюся между ними трещину.
— А вот в этой игре — «кто кого скорей рассердит», сегодня, пожалуй, ты победишь, Дивакар!
В голосе ее было что-то такое, что сразу вывело Дивакара из его угрюмой задумчивости. Он долго смотрел на умытое, сияющее лицо Ратти, потом сказал очень тихо:
— Знаю, что ты меня сейчас казнишь! За то, что я сказал тогда ночью и теперь хотел бы назад взять — да не могу! А ты вот забыть не можешь…
Ратти принужденно — с болью в душе — рассмеялась. Пожала плечами:
— Никогда не надо навязывать мне чужие мысли, Дивакар. С чего я стану казнить кого бы то ни было?
— «Кого бы то ни было»… Вот это ты точно сказала!.. Это наименование — как раз для меня!
Но тут лицо его смягчилось, и он сказал робким, просящим голосом:
— Я понимаю, ты обиделась, Раттика. Обиделась и рассердилась… Ну, хорошо, я прошу тебя, очень прошу: давай останемся здесь! Хоть на денек!
Ратти одним взглядом разбила все его надежды.
— Нет. Нам нужно вернуться — значит, мы возвращаемся. И сегодня же.
Голос Дивакара дрожал от волнения:
— Раттика, умоляю тебя!
Ратти встала. Обвела стены комнаты настороженно-недоверчивым взглядом, точно видела перед собой не эти знакомые стены, а зловещие черные воды лесного озера. Зажмурилась на мгновенье и сразу же открыла глаза, как будто за этот миг, за какие-то тысячные доли секунды, успела обшарить все это озеро, процедить его мутные илистые воды, извлечь оттуда Дивакара и спрятать его где-то у себя на груди.
Подняла голову и сказала решительно, словно не к Дивакару обращалась, а откликалась на чей-то издалека донесшийся призыв.
— Мы едем сегодня, Дивакар.
И медленно отчеканивая каждое слово, как бы переводя с какого-то чужого языка, добавила:
— Твой отдых закончился, когда пришла телеграмма от Прити.
— Ради бога, Ратти!
— Нет, Дивакар. У нас обоих одинаковые права друг на друга. Я на тебя претендовать не могу. Тут не о чем говорить.
— Пойми, Раттика: обижая меня, ты обижаешь себя саму. А обижая себя, ты невольно оскорбляешь и нас обоих. То, что связывает теперь нас с тобой, что для нас обоих…
Дивакар вдруг запнулся. Ратти, внимательно поглядев на него, покачала головой.
— А ты, однако, молодец, Дивакар!.. Приписываешь в нужном месте к длинному ряду нулей любую, цифру, и — пожалуйста — то, что было прежде ничем, превращается в громадное число!..
— Поверь мне, Раттика, я никогда еще не ощущал так остро собственного бессилия. Ты можешь теперь, если тебе угодно, считать любую соломинку в моем глазу, называть меня любыми именами, я ничего не могу сказать. У тебя есть на это право!
Ратти снова поглядела на Дивакара, и вдруг глаза ее увлажнились, а по щекам полились крупные слезы. Дивакар обнял ее за плечи.
— Ратти, что минуло, того не воротишь. То, что, постепенно отступая назад, становится прошлым, никогда уже не вернется к нам. Мы можем разделить друг с другом лишь несколько мгновений нашей жизни, и потому…
Ратти, положив голову на грудь Дивакара, горько плакала. Плакала так, будто жертвенный нож в руках безликого времени навис над ней теперь в последний раз. Вздохнув, утерла глаза, точно на груди Дивакара прочитала высеченный там — как в древности на каменной скале — указ высшей власти, определяющий ее будущее. Обвила руками шею Дивакара, с печалью и обидой в голосе сказала:
— Не понимаю, что я такого сделала, за что мне наказание такое?.. Почему сейчас, когда нам нужно расстаться, мы готовы перерезать друг другу горло?
— Наше прошлое разделило нас, Раттика, но разве мы из-за этого можем с презрением выбросить чудесный подарок, который нам с тобой достался так неожиданно и так легко?
В узком ущелье, глубоко врезающемся в ровное, скалистое плато, исчезла сверкающая жемчужина Ратти.
