— Так дело не пойдет… Нет никакой нужды до самого вечера болтаться невесть где. Мне казалось, что ты сама подумаешь…
— Но ведь лавка закрывается только в семь, папа, — возразила Тара. — Освободиться раньше семи я никак не могу.
— Не можешь — рассчитайся! — повысил голос отец. — Не нужна нам такая работа! Я сам еще в состоянии всех вас прокормить. Вот возьми Бирена. Сам до всего дошел, безо всяких помощников. Поняла?
— А на что жить будем? — удивилась Тара.
— Не твоего ума дело. Поступай, как тебе говорят.
— А ты думай, прежде чем говорить, — вмешалась жена. — Денежный перевод пришел — вот и расхорохорился. Ну пройдет неделя, а дальше как будем жить? За Самиру тоже надо платить, а чем?
— Я сам все устрою.
— Вот будешь иметь постоянную работу, станешь два раза в месяц приносить мне получку, тогда она и будет сидеть дома, — проговорила жена раздраженно. — А без толку нечего приказы раздавать. Тебе что — улизнул из дому, а расхлебывать-то нам приходится. Хочешь ты или не хочешь, а без ее заработка нам не обойтись…
Бабу Шьямлал удивленно уставился на жену. За годы, прожитые здесь, она очень переменилась, однако в чем заключалась происшедшая с ней перемена, это пока оставалось для него загадкой. Рамми выглядела моложе своего возраста. Она была еще стройна и привлекательна, хотя на шее уже появились предательские складки. Шьямлал с удивлением разглядывал ее. Потом сделал ей знак и прошел в соседнюю комнату. Она последовала за ним.
— Ну вот что, дорогая, — поворачиваясь к ней, проговорил бабу Шьямлал и крепко взял ее за плечи. — Потолковали, и хватит. Не нравится мне все это!
Она продолжала стоять, а бабу Шьямлал тем временем принялся открывать старенькую шкатулку.
— Что ищешь? — тихо спросила жена.
— Ничего…
— А что все-таки? Может, скажешь?
Он недовольно нахмурился и захлопнул шкатулку. Однако, когда жена вышла, он снова украдкой открыл шкатулку и стал перебирать ее содержимое.
Это была обычная, ничем не примечательная шкатулка, в которой хранят мелкие памятные вещицы. Многое можно было найти здесь, что напоминало о предках хозяев дома: искусственную челюсть, старинную цепочку для часов, шелковую тесьму, серебряную зубочистку и изрядно потертое кольцо, которое надевают на большой палец ноги, дешевые подвески и старые счета, несколько старых монет и пожелтевшие от времени письма, мелкие раковины и какие-то пурпурные зернышки, старые рецепты и сандаловые четки, томик «Рамаяны» и генеалогическое древо рода, выцветшие фотографии и три рупии, сохранившиеся еще со времен королевы Виктории. Все, что отслужило свой век, попадало в эту шкатулку. Когда открывали крышку, комната наполнялась ароматом давно минувших лет, который долго не улетучивался — даже после того, как ее закрывали. Бабу Шьямлал редко касался шкатулки, но когда, случалось, открывал ее, то перебирал содержимое с чувством величайшего благоговения. Осмотрев вещицу со всех сторон, он осторожно укладывал ее на прежнее место.
В тот вечер, захлопнув шкатулку, он углубился в воспоминания. Дочери и жена молча внимали ему, стараясь не пропустить ни слова. Это были красочные рассказы о прошлом, о котором они знали лишь со слов старших. Из его рассказов перед их мысленным взором одна за другой проплывали картины тех лет, когда люди жили неторопливо и спокойно, не обременяя себя думами и заботами. Когда же речь зашла об обычаях, которых придерживались предки, бабу Шьямлал изрек торжественным тоном:
— А бабушка моя никого из соседей даже в лицо не знала. Порог боялась переступить. Когда всей семьей отправлялись в храм, то двуколку с четырех сторон завешивали покрывалами, чтоб никто не мог видеть ее лица. А в храме мы теми же покрывалами загораживали женщин от посторонних глаз. Так они и проходили к алтарю. И упаси боже, если покрывало соскользнет с лица… Как-то, помню, у бабушки случилось такое, так дедушка с нею до конца жизни не разговаривал. Пока была жива, слова единого не проронил. Навестил ее, когда она уж при смерти была. Но и тогда молчания не нарушил… Только поднес ей лоту со священной водой из Ганга — она и отдала богу душу.
Вдруг из ванной комнаты донесся глухой звук: там кого-то рвало. Жена испуганно заглянула в соседнюю комнату: Тары не было. Самира от страха втянула голову в плечи.
— Наверно, сестрице плохо, — еле слышно произнесла она, и мать с дочерью прошли в ванную. Бабу Шьямлал удивленно замер в своем кресле.
Немного погодя из ванной появилась Тара и, пройдя в свою комнату, улеглась на кровать. На дворе было уже темно. Кругом стояла тишина. Скоро дочери сонно засопели. Матери же сегодня было не до сна.
— Спишь? — громким шепотом спросила Рамми.
— Нет! — так же шепотом отвечал бабу Шьямлал.
Переворачиваясь с боку на бок, она думала. Разные мысли приходили ей в голову, заставляя сердце тревожнее биться. Сон никак не шел к ней. Бабу Шьямлал тоже тревожно ворочался на своей кровати. Никто не решался заговорить первым. Темные стены словно надвигались на них, им казалось, будто они очутились на дне глубокого мрачного колодца.
