Наконец бабу Шьямлал осторожно коснулся рукою плеча жены. Она повернулась к нему, однако не произнесла ни слова. В кромешной тьме они скорее ощущали, чем видели широко открытые глаза друг друга.
— Не спится что-то, — наконец еле слышно произнес Шьямлал.
— Может, голову смазать маслом? — спросила жена.
— Не поможет…
— Боязно что-то мне…
Они замолчали. Не произнеся больше ни слова, оба разглядывали смутно белеющие стены комнаты да край черного неба за окном.
Утром Тара от жары перебралась с кровати на пол. В комнатах было тихо. Лишь время от времени они обменивались короткими репликами. Гнетущее безмолвие раздражало Самиру, и она потихоньку отправилась в свой угол, напротив стены, где в ярко озаренном солнцем квадрате окна безмолвно двигались черные тени. Вот бреется какой-то мужчина… Бритва в его руке кажется непомерно большой, а нос напоминает клюв хищной птицы.
Бабу Шьямлал давно уже встал и, одевшись, отправился прогуляться. Никаких дел сегодня у него не было.
Потеряв терпение, мать послала наконец Самиру будить старшую дочь. Тара встала встрепанная, недовольная, с опухшим от сна лицом и, не говоря ни слова, пошла умываться.
Когда она вернулась в комнату, мать поставила перед нею чашку с чаем и блюдце с треугольным пирожком. Тара молча позавтракала, молча переоделась и направилась к выходу.
— Ну я пошла, ма, — наконец произнесла она.
— Погоди-ка, — окликнула мать. Тара резко повернулась к ней. Мать не отрывала от ее лица полного тревоги взгляда. Однако в глазах у дочери она не заметила страха, в них была только усталость.
— Ты здорова? — поколебавшись, спросила мать.
— Здорова.
— Если нездоровится, не ходи.
— Нет, я пойду.
— Вечером пойдешь с нами в храм? — еще раз окинув дочь взглядом, спросила мать. — Возвращайся поскорей. Не задерживайся.
— Хорошо, — вздохнув, проговорила Тара и шагнула за порог.
Сердце у матери тревожно заныло. Не укладывалось все это у нее в голове, и, когда младшая дочь заторопилась на занятия, мать сердито приказала:
— После уроков сразу домой… Занятия кончаются в половине второго, поэтому в половине четвертого чтоб была дома… И чтоб я больше не слышала: «Автобус задержался!»
— Чем ты недовольна? Что я такого сделала? — обиженно заныла Самира из соседней комнаты. — Кто-то виноват, а я…
— Что ты сказала? — Мать повысила голос. — Попридержи язык!.. И слушай, что тебе говорят!.. К четырем часам в колледже уже ни одного человека не остается.
Не слушая ее, Самира замурлыкала песенку.
— Ни стыда, ни совести! — не выдержав, загремела мать, входя в комнату. Стоя перед зеркалом, Самира делала прическу. Почуяв недоброе, девушка испуганно замолкла.
— Ишь взяла моду начесываться! — отчитывала ее мать. — Простого пучка, видите ли, ей мало!.. И сари она не может носить как люди — конец затыкает за пояс! Чтоб больше этого не было.
— Хорошо, мама, — с напускным смирением проговорила Самира и накинула конец сари на голову. Выйдя из дверей, девушка молча юркнула в двери дома, где жила Намта. Она появилась оттуда минут через десять. Конец сари у нее был заткнут за пояс, волосы на затылке красиво уложены.
Вечером Харбанс не зашел к ним, как обычно. Он проводил Тару до дверей и, попрощавшись, ушел. Когда появилась Тара, мать сидела в одиночестве и на досуге просматривала гороскоп. Самира отправилась навестить Намту, а сам бабу Шьямлал еще не возвращался.
— Ты не знаешь, куда он ушел? — спросила мать.
— Давно он ушел?
— С самого утра.
— Придет… Наверно, дело какое-нибудь.
— А где Харбанс?
— У него срочная работа.
— Ты хоть о чем-нибудь думаешь? — поколебавшись, спросила наконец мать, глядя ей прямо в глаза.
— О чем это ты? — удивленно вскинула брови дочь.
— Ты дурочкой не прикидывайся, — не повышая голоса, проговорила мать. От волнения руки у нее стали липкие и лицо покрылось потом. — Мне не скажешь, а посторонний слушать не станет… Что будет, ты подумала?
— Было б из-за чего беспокоиться, — глядя себе под ноги, буркнула дочь.
— Так что ж теперь будет-то? — повторила мать.
Неожиданно Тара разрыдалась. Оправдываться было не к чему. Она громко всхлипывала, плечи у нее тряслись.
— Что ж нам делать теперь? — растерянно повторяла мать. — Если б ты хоть чуточку подумала! С жизнью ведь шутки плохи. Куда теперь голову приклонишь?
— Куда-нибудь приклоню, ма, — уткнувшись головой в колени, пробубнила Тара.
— Харбансу-то сказала? — осторожно спросила мать.
Тара отрицательно покачала головой.
— Отец не переживет такого позора, — вздохнув, произнесла мать. — С этим он не смирится. Да что говорить, ты ведь его знаешь… Что ж теперь будет-то?
— Будет, чему суждено быть, ма!
— О господи! Спаси и помилуй! — тяжело вздыхая, почти простонала мать. — Так ведь и свихнуться недолго. Что ж ты натворила, доченька?.. Хоть бы родные были поблизости, а то и посоветоваться не с кем…
Тара молча слушала причитания матери. Ее тоже охватил страх, хотя и не такой панический. Гораздо больше ее напугало то, что об этом узнали домашние.
— Теперь отец никуда тебя не пустит, — продолжала мать. — Да дознайся он, что ты и сегодня ходила, несдобровать мне…
Тара поднялась.
