Я не могла отделаться от ощущения, что Птицелов видит во мне некое бесполое существо – не баба и не мужик. Что ж, мужская одежда и короткая стрижка были удобны – перед кем мне красоваться и отчитываться в лесу. Но, возможно, мне следует надеть платье и покрыть волосы платком? Я провела по лицу горячими руками. Разве я хочу ему понравиться? Упаси боже. Это говорило во мне не вовремя взыгравшее женское самолюбие. Ох, прав был Александр Сергеевич – не на щенячье обожание клюют бабы.
В избе, разомлевшая после бани, я пила клюквенный отвар и гладила Шмеля, забравшегося мне на колени увесистой своей тушей. Кот подозревался в исчезновении нескольких цыплят, но у меня не было доказательств, а мурчал он до того превосходно, что сердиться на бродягу не получалось. Я почесывала рваные уши и толстые твердые щеки, а другие кошки сновали у моих ног, требуя не то ласки, не то угощения. Лучина давала мало света, но свечи было жалко. Только и оставалось, что лечь спать.
Сон был здесь лучшим лекарством – от скуки, горя и голода. Сны толковали, тайком пересказывали друг другу, причем с каждым разом история становилась всё невероятнее. Мне сны снились редко, а запоминала я их и того хуже. Тем удивительнее для меня было проснуться незадолго до рассвета с подушкой, мокрой от слёз. Первый раз за долгие годы мне приснились обе дочери. И первый раз я проспала рассвет – а ведь мой петух орал так, что дай боже каждому. Что-то было не так.
Изба остыла за ночь, но я не стала разводить огонь – оделась и поспешила на улицу. Куры лежали по всему двору, их головы и лапы дергались в конвульсиях, а клювы раскрывались в попытке захватить воздух. Гуси бродили, словно пьяные – шатались и падали, обессилев. Я лихорадочно пыталась сообразить, что происходит. Инфекция? Но тогда заболели бы не все птицы одновременно.
Я старалась не засматриваться на умирающих птиц – нужна была холодная голова. Отмечала одну деталь за другой: лужицы жидкого помёта с примесью крови, пустое корыто с водой и остатки разбросанной по двору каши. Каши, которую я не варила. Несушки отравлены. Но чем? И как им помочь?
Некоторые гуси ещё могли пить сами и жадно опускали клюв в корыто снова и снова после того, как я наполнила его колодезной водой. Другие лежали и стонали – их я пыталась поить вручную. Курам пришлось хуже. Часть погибла, в том числе мой любимец-петух. Я собрала трупики в холщовый мешок – позже отнесу в лес, а сейчас надо попытаться очистить двор.
Громко каркнула ворона, и заскакала по земле, приглядываясь блестящим глазом к ослабевшему цыпленку.
– Прочь! – наглая птица схватила кусок засохшей каши и улетела. «Ей теперь тоже не поздоровится», – с горечью подумала я, стараясь не чувствовать вину. Ворону сюда никто не звал, да и яд разбросала не я.
У меня было много веников из крапивы – я запаривала их прямо в ведрах и выпаивала получившийся настой птицам. Давала и слизь из семян льна, хотя это снадобье следовало приберечь для людей. Цыплята лежали на спинках и угасали один за другим, но взрослые куры оправились и снова деловито разгуливали по огороду, разве что нестись перестали.
Птицелов пришел на следующий день – раньше, чем я ждала. Не торопясь перейти к разговорам, он вручил мне угощение. Когда-то мой нос бы сморщился брезгливо при виде свиного желудка, набитого потрохами и мясной обрезью, но сейчас у меня аж слюнки потекли – так давно я не ела ничего подобного. Называли такое блюдо по-разному: северяне говорили «няня», южане – ковбык или колбик. Готовили тоже всяко – из поросенка или барашка, кто с крупой, кто без. Неизменным оставалось одно – фаршированный желудок неплохо хранился даже в отсутствие холодильника и был чертовски питательным.
– Беда пришла в твой дом, – заметил Птицелов и осекся: – Прости, что я это знаю. Моя ворона ещё молода и любопытна.
– Так это твоя ворона! Я боялась, что она погибнет, съев отравленной приманки.
– В каше не было яда, – пожал плечами гость, и я нахмурилась, желая возразить: – Просто соль. Соленая рыба, да и крупу, наверное, подсолили. Поэтому твои птицы и погибли.
– Да чтоб им самим подавиться, – вырвалось у меня злобное проклятие. – Куры-то мои кому помешали?!
– Хочешь узнать имя? – спросил Птицелов, и у меня по спине пробежали мурашки. Всё-таки он маньяк, что ни говори.
– Зачем? Бог ему судья.
– Сейчас потравили птицу, потом повесят кошку на воротах. А однажды подопрут дверь и сожгут избу!
Я сглотнула слюну, проталкивая комок в горле. Милые перспективы мне только что посулили, ничего не скажешь.
– Думаешь, боюсь? – злая усмешка была моей бронёй. – Говорят, когда дом горит, можно наглотаться дыма и упасть без чувств. Тогда и гореть не больно.
– Тебя только боль пугает? Умереть не страшно? – раздраженно спросил Птицелов и подбросил в воздух кусочек мяса. Ворона схватила его на лету и уселась на крыше дома, пристально наблюдая за нами. Молчание затягивалось. Я сомневалась, что человеку, сидящему со мной за столом, стоит раскрывать душу. С другой стороны, он чужак.