– Зимой я часто ходила к проруби и каждый раз думала: не прыгнуть ли туда как есть – в шубе и с топором у пояса. Утянет под лед и даже если передумаешь – уже поздно. Холод убивает быстро. Можно просто уйти в лес подальше, да сесть под елкой. Много способов.
– Чего ж не прыгнула? – скучающим голосом спросил Птицелов.
– Я боюсь, что снова не умру, окажусь где-нибудь ещё. Так случилось в прошлый раз.
Мужчина весь подобрался и внимательно посмотрел мне в глаза:
– Что это значит? Расскажи толком.
Вспоминать прошлую жизнь было трудно. Не только больно, но и просто тяжело – слишком далекой и ненастоящей она казалась. К тому же для рассказа следовало осторожно подбирать слова. Птицелов бы попросту не понял, что такое институт и чему молодая женщина могла там учиться. Что значит позвонить. Жить в разных городах и все равно видеться несколько раз за год. Не бояться голода и мороза. Рожать в больнице среди посторонних людей. Да и роды, которые там считались ранними, здесь назвали бы пугающе поздними.
– Я…Я жила в другом месте, – рассказчик из меня сегодня так себе, но что поделаешь. – Потеряла мужа, но остался ребенок под сердцем. Родилась дочь – здоровая прекрасная девочка. Было тяжело, но она стала для меня всем. А спустя четыре месяца её не стало.
Мне казалось, что я не плачу, ведь голос оставался спокойным и ровным, но по щекам заструилась сырость. Смахнув слезы рукой, я продолжала:
– Была зима. Но огромная река у моего дома не замерзает даже в лютый мороз.
Вспомнился пар и туман над Енисеем. Я действительно ни разу не видела его скованным льдом, ведь гидростанцию в Красноярске построили задолго до моего рождения.
– Всё вокруг покрывается инеем. Красиво, но мороз пробирает до костей. А вода течёт, тёмная вода под белой дымкой. Через реку перекинут мост, такой большой, что тебе не представить. Я дошла до середины и прыгнула вниз.
– Ты хотела утопиться просто потому, что потеряла первенца?
В этом вопросе слышалось искреннее непонимание и даже легкое презрение. Птицелов жил в мире, где смерть была повсюду. Детям недаром долгое время не давали имени, да и среди взрослых далеко не все доживали до седых волос.
– Мера страданий у каждого своя, – отрезала я и так злобно зыркнула на Птицелова, что тот отвел глаза. Сейчас, спустя годы, я предполагала у себя послеродовую депрессию. Мне просто нужна была помощь. Но таких слов здесь тоже не знали, поэтому я попробовала объяснить иначе:
– Если бы ей кто-то причинил вред, смыслом жизни могла стать месть. Если бы она болела – я могла бы упрекать лекарей. Но она просто перестала дышать во сне. Ушла от меня, едва появившись на свет.
Моей малышке едва исполнилось четыре месяца. «Синдром внезапной детской смерти» – сказали врачи. Я уложила её в кроватку и пошла на кухню. Ясно вспомнилось, как я радовалась, что дочка так долго спит. Сидела и пила чай. Почему-то именно это тревожило меня больше всего – как я могла не почувствовать беду в тот миг, как у ребенка остановилось дыхание!
Рыдания становилось сдерживать всё сложнее. Я больно ущипнула себя за нежную кожу на предплечье и сменила тему:
– Не так важно, почему я прыгнула в реку с моста. Главное, что очнулась в другом мире. Или в своём, но в другом месте и времени. Я не знаю. Может быть, всё-таки умерла?
– Или твой рассудок помутился от горя, и выдумка смешалась с правдой, – невозмутимо предположил Птицелов, и я сердито шмыгнула носом. – Хватит плакать. Ведьме это не к лицу.
Я встала из-за стола, который накрыла на улице, памятуя, что Птицелов не любит замкнутых пространств. Пронзительно синее небо и обманчивое осеннее солнце были прекрасны. Ветер высушил остатки слёз, но вот гнев никуда не исчез:
– Я даже не могу объяснить тебе, что потеряла! Никому из живущих на свете! Мой мир был огромен, а я была свободна. Люди летали по небу на кораблях – и богатые, и бедные, мчались на колесницах без лошадей, обменивались письмами без посланников, жили в мире и достатке, сами того не понимая.
Дыхание в груди закончилось, и про шоколад пришлось умолчать. Птицелов тоже встал:
– Что толку горевать об утерянном? Идём, Яга. Я попробую тебе кое-что показать.
Там, где разливалась в половодье речка, всегда был луг. Не заросли покуда и брошенные пашни вокруг деревни. Просторно глазу, хотя мне всегда был милее лес. Трава пожелтела, и я знала, что скоро настанет самое мерзкое время. Бесконечные дожди превратят землю в грязь, а пронизывающий холод придёт задолго до первого снега. Дни уже сейчас коротки, в ноябре же будет совсем грустно. Я подставила лицо осеннему солнцу, стараясь напитаться лучами впрок – как будто это было возможно!
– Зачем мы здесь? – спросила я Птицелова, стараясь не выдать любопытство голосом. Тот смотрел ввысь, прикрывая глаза ладонью от солнца. Услышав меня, он подошел поближе и показал рукой на небо:
– Вон там, видишь?
Присмотревшись, я увидела узнаваемый силуэт хищной птицы. Размеры понять было сложно – слишком далеко парил ястреб.
– Канюк охотится, – не дожидаясь ответа пояснил Птицелов.