Вот лицом сестры Шу откровенно любовалась. Такой смеси зависти и бессильной ярости пополам с предвкушением мести Шу еще не встречала. Пожалуй, если бы ее можно было выделить, как летучий экстракт, и запаять в колбу — Шу бы это сделала, чтобы доставать и отпивать по глоточку в особенно темные зимние вечера. Как эликсир. Как противоядие.
Канцлеру Сальепусу, герцогу Альгредо и прочим вельможам, удостоенным чести сидеть за одним столом с королем, досталось лишь по короткому взгляду. Ничего особо интересного. Ничего нового. Немного страха и сомнений, чуть больше расчета и гордости за родную Валанту.
А вот на полковника Дюбрайна она смотрела куда дольше. Наверное… наверное, непозволительно долго. Если бы мнение Люкреса все еще имело для нее значение. Но это уже прошло. Сейчас Люкрес не сможет ничего сделать ни ей, ни ее семье. Силенок не хватит. Шуалейда может взять его за шкирку и вышвырнуть из Валанты вместе со всей его свитой и гвардией. Даже с конями и обозом. И он это знает. Прекрасное чувство — уверенность в собственных силах.
Лучше, чем глупая, иррациональная надежда. Может быть, стоило выслушать Дайма? Может быть, все совсем не так, как казалось, и Дайм все еще любит ее? Он так смотрит… будто ему больно… будто ему важно — как она посмотрит на него.
Ширхаб! Да что с ней? Она забыла, что видела вчера своими глазами?
Но ведь она видела не только Дайма в объятиях Роне. Она видела и его кровь на полу. Кровь обоих шеров. Может быть, все не так?..
— …вторая категория. От имени Конвента поздравляю вас, шера Суардис, — закончил наконец Бастерхази и пустил Цветную грамоту по воздуху в руки Шуалейде.
Все собравшиеся зааплодировали.
А она встала, мило улыбнулась и поблагодарила. Как положено правильной юной шере.
О Линзе не было сказано ни слова. И правильно. Линза — это личное дело, даже интимное, в официальных подтверждениях не нуждающееся.
Если бы не ненависть темного шера! Сейчас она ощущалась, даже несмотря на щиты. Хотя… почему бы и нет? Силы много не бывает!
Еще раз улыбнувшись, теперь уже адресно шеру Бастерхази, Шуалейда опустила щиты и впитала его ненависть. Острую, пряную, обжигающую и терпкую. Как кровь. Как темная кровь с огненным даром.
«Прекратите немедленно!» — мысленный приказ полковника Дюбрайна заставил ее вздрогнуть.
В его тоне не было ни капли любви. Ни к кому. Зато очень много усталости и горечи.
«Вы что-то хотели мне сказать, полковник?»
«Да. И сейчас хочу. Ты позволишь мне зайти к тебе в башню?»
«Разумеется. Я же не могу отказать Магбезопасности».
«Шу. Пожалуйста. Не злись на меня. Давай поговорим обо всем чуть позже. Надо закончить этот фарс со сватовством».
«Да не проблема, Дайм. Я прямо сейчас скажу, что не собираюсь замуж, и пусть уезжает в свою Метрополию».
«Не так резко, прошу тебя. Он взбесится».
Шу лишь пожала плечами. Ну, взбесится. Он в любом случае взбесится, ведь и Линза, и принцесса ему не достались. Дипломатические уловки не помогут против фактов.
Дайм проснулся резко, не помня своих снов — зато отлично помня все остальное. С собственных полутора лет и до сегодняшней полуночи, когда они с Роне уснули, усталые и счастливые. Вместе.
Роне все еще спал. Хмурился во сне, кутался в одеяло и тянулся к Дайму. Не телом, нет. Сутью. Тысячи тончайших ниточек-корней, проросших друг в друга. Тьма — в свет. Свет — в тьму. Изумительно красиво и страшно в своей правильности и невозможности.
Дайм никогда не думал, что ему придется возненавидеть собственную память. Он не знал, что ему хочется забыть сильнее — единственный день ничем не омраченного счастья с предателем или же последние пятнадцать лет целиком. А еще он ненавидел собственную способность к беспристрастному анализу. За то, что анализ четко показывал: полковник Дюбрайн — непростительно наивный идеалист и конченый идиот. Знал же, с кем связывается. Прекрасно знал. И тем не менее доверился Бастерхази в надежде, что тот не использует тайну печати против Дайма.
Что ж. Доверчивые идиоты долго не живут. И то, что Бастерхази каким-то чудом удалось Дайма вытащить из Светлых Садов вчера, вовсе не гарантия того, что он не повторит удачный опыт завтра. Когда их интересы снова разойдутся. А они разойдутся, к Шельме не ходи.
О том, что будет тогда, думать не хотелось. Впрочем, особо и не пришлось. Как и объясняться.
Дайм просто поднялся с кровати, оделся, обернулся к Роне, шепнул:
— Прощай, мой темный шер, — и оборвал все тысячи нитей, веревок, канатов, натянутых нервов и вен, связавших их в одно целое… почти одно целое.
Но ведь почти — не считается, правда же?
Обрубать связь с еще спящим Роне было больнее, чем отрезать себе руку. Дайм точно это знал, приходилось как-то. Но доверять Бастерхази он больше не мог. Хотел бы. Больше всего на свете Дайм хотел бы поверить, что вчерашний день ему приснился, что Роне не продуло чердак, он не попытался подчинить Шуалейду и не сказал тех самых слов, смертельных для Дайма. Но таких высот самообмана полковник Дюбрайн еще не достиг.
