«Если будешь отвлекаться из-за каждой юбки, музыканта из тебя не выйдет. Вот твоя единственная возлюбленная, — кивнул Клайво на гитару. — Нет на свете ее прекрасней, ее верней и ее ревнивей. Девиц много, а музыка одна!»
Стриж кивал, но мыслями все равно был далеко и от Клайво, и от девиц. Какие, к троллям, девицы, если мерещится смех Хисса? Стриж раз за разом гнал невнятные страхи, заставлял себя сидеть спокойно, прижимал непослушные острые струны, раня пальцы — Шера не собиралась так просто мириться с невниманием.
Высидел до полудня. Пять раз заливал подушечки пальцев заживляющим бальзамом, сжимал губы, пока бальзам делал свое дело, и снова брался за гитару. Клайво время от времени заглядывал на жалобные стоны Шеры, качал головой и уходил. А в полдень…
В полдень Стриж понял, что нельзя медлить ни секунды. И все доводы рассудка, что Мастер мог продлить тренировку, дать сыну поручение, да просто Шорох мог повстречать по дороге сговорчивую милашку, — все заслонил смех Хисса и уверенность: с братом беда.
Бежать, скорее! Может, еще успеет…
Гитара обиженно зазвенела, брошенная на кровать. Скатываясь по лестнице, Стриж крикнул Сатифе:
— Не ждите к обеду.
Вылетел из лавки, не попрощавшись с Клайво, и помчался к лесу.
Он бежал, вглядываясь в прохожих — вдруг брат уже здесь? Но среди чужих и знакомых лиц не попадалось единственного, родного. Меж бардов, поэтов, мимов и зевак на опушке Королевского парка мелькнули широкие плечи, коротко стриженные черные волосы…
— Орис? — позвал Стриж через головы горожан.
Но прежде чем стриженый обернулся, Стриж уже понял: не тот.
Древние дубы насмешливо качнули кронами: беги!
Полуденный свет и гул сменились зеленым полумраком и тишиной. Густая трава опушки — утоптанной дорожкой. Стриж прислушивался к лесу, всматривался в редких встречных. Прохожие шарахались, но Стрижу не было дела до их удивления и страха. Хотелось заорать на весь лес: Шорох, брат! Перед развилкой он на миг задумался: через водопад Вдовьих слез или мимо Баньши? Ноги сами понесли по нехоженой короткой дороге. Не успел он преодолеть и половины пути до расщепленного дерева, как неподалеку раздался тоскливый, пронзительный вопль.
«Баньши?» — окатило его иррациональным страхом.
«Выпь», — одернул себя Стриж.
Поздно, — оборвалось что-то внутри, оставив после себя глухую пустоту. — Теперь — точно поздно.
Не обращая внимания на тошноту и темноту в глазах, Стриж добежал до древнего дуба, расщепленного молнией. Остановился под ним: запах ненависти, примятая трава, свежесломанные ветки подлеска. Поискал кровь — не нашел. Подавил неуместную надежду: жив?! Напомнил себе о семидесяти двух способах убить без крови.
Следы. Запахи… Стриж искал ответ, но лес обманывал. Пах зверьем, пыльцой, лиственным соком и страхом, раздавленными жуками и ненавистью. И не пах смертью. Но Стриж видел следы. «Здесь были двое — говорили они. — Ждали, долго».
Ждали, чтобы ударить в спину…
…удар в спину, боль, темнота…
Бред и наваждение!
Шорох сморщился, словно от кислятины. Весенние праздники, неделя, когда даже свиней не режут! А все равно за каждым кустом мерещатся Угорь с Лаской. Шис бы их подрал.
Тоскливо заорала выпь. Ежевичник слева от тропы дрогнул.
Шорох не успел подумать, какого шиса делает в дневном лесу болотная ночная тварь, как три звездочки вылетели из его руки и веером прошили ежевичник. А сам он откатился с возможной арбалетной траектории и затаился за толстым грабом, держа наготове нож.
— Погоди меня убивать, — вместо свиста болта послышался шепот, сливающийся с шелестом крон. — Поговорить надо.
Из-за сросшихся кленов, саженях в четырех от тех кустов, показалась открытая ладонь, пальцы сложились в знак «перемирие именем Хисса».
— Волчок? Какого… — пробормотал под нос Шорох и показал такой же знак.
Тут же из-за клена показался сам Волчок, приложил палец к губам и метнулся к Шороху. Показал глазами на тропинку, потом в глубину леса. Шорох кивнул. Волчок, не тревожа лесной тишины, скользнул прочь: спина его была отличной мишенью. Через три десятка саженей он оглянулся, кивнул и исчез в высокой траве между валунами.
— Ну? — Шорох опустился рядом, не убирая ножа.
Волчок приложил палец к губам и покосился в сторону тропинки.
Шорох прислушался: еле слышное шуршание, неправильный скрип ветки, не в такт ветру. Через несколько мгновений лес снова звучал, как положено. Те, кто шел мимо — ушли. Шорох вопросительно глянул на Волчка. Тот пожал плечами, мол, чего тут объяснять, сам все понял.
— Ты ж не просто так меня предупредил.
— Твой отец может устроить меня к Риллаху служкой, — Волчок не спрашивал, а утверждал. — Я не хочу лезть в ваши игры. И дохнуть на испытаниях не хочу.
Шорох разглядывал его: легкомысленный игрок внезапно изменился. Повзрослел. Даже жаль, что не станет Рукой Бога, но он прав, шансов нет. Особенно теперь.
— Я попрошу наставника. Но не могу обещать, что он меня послушает.
— Этого достаточно.
