Генерал, ветеран боевых действий, увольняется из армии в связи с последствиями ранения, ностальгия заставляет его вернуться в родную деревню. Вымирающая, она встречает его одними стариками и брошенными избами. Он старается помочь, но понимает, что не вернуть былого, деревня забыта администрацией. Про нее не пишут, не говорят, ее, словно нет, как нет магазинов и медицинской помощи. Старики живут и выживают за счет тайги… обычный быт заброшенной глубинки, а за несколько десятков километров процветает жизнь.
После зимнего сна природа оживала зеленью трав и листьев, наполняясь запахами приближающегося лета. Крупнейшая река в Сибири, сбросив ледяной панцирь, текла спокойно и умеренно навстречу морю Лаптевых. По правому берегу тянулась грунтовая дорога, словно прижатая к Лене красными скалами.
Изумительно неповторимый вид открывался водителю. Внизу слева могучая река, еще не набравшаяся полных сил в верховьях, бежала синевато-серой мутной лентой, огибая попадавшиеся навстречу небольшие островки, на которых росла черемуха или обычный ивняк. Справа отвесные красные скалы высотой около пятидесяти-ста метров.
Вполне сносная грунтовка для российских дорог, по которой можно ехать километров шестьдесят в час, местами разгоняясь до восьмидесяти или замедляясь до сорока.
Михайлов остановил машину. Давно он не был здесь… очень давно. Десятилетним мальчиком покинул эти края с родителями и… возвращался сейчас на Родину. Позвала она его ностальгией, воспоминаниями детства, рыбалки и деревенской жизни. Захотелось душевного покоя в уединении с природой — родной речкой Леной и Тутурой, кедрачом, черникой и голубикой, соснами, лиственницами и березой.
Он огляделся, вдохнул родной воздух полной грудью, постоял немного и сел в автомобиль — пора ехать дальше. Первые двести шестьдесят километров от областного центра он проехал быстро, часа за три с небольшим — асфальт. Последние сто шестьдесят — грунтовка и еще тридцать по проселочной дороге пришлось преодолевать в течение четырех с половиной часов.
И вот она… родная Михайловка… одна улица вдоль дороги по левому берегу речки Тутура. Когда-то деревня даже имела начальную школу, а сейчас она вымирала. Осталось около сорока домишек, половина брошенных и пустующих, зияющих оконными проемами или забитыми досками наискось.
На улице ни души, лишь собаки встречали его своим недружелюбным лаем. Он ехал медленно, километров пять-десять в час. От лая собак вышел на улицу пожилой мужчина, видимо, поглядеть — чего разгавкались собаки. Удивленно смотрел на незнакомую машину, присел на скамейку у ворот, доставая кисет с табаком, свернул самокрутку и закурил.
Эх… деревня… деревня… Словно и нет двадцать первого века. Серая, видавшая виды, кепчонка на голове, стеганая безрукавка от телогрейки, кирзовые сапоги и кисет… «Неужели еще курят в деревнях махорку»? — удивился Михайлов, остановил машину и вышел. Несколько собак озлобленно залаяли, намереваясь наброситься на новенького, но старик отогнал их.
— Доброго здоровья, отец, — поприветствовал его Михайлов, — я присяду?
— И вам здрасьте, — ответил он, — садись, чего там, место есть.
Михайлов вынул из кармана пачку сигарет, предложил хозяину скамейки, закуривая.
— Не-е, трава одна, никакой крепости, я своё, — он приподнял еще недокуренную самокрутку.
Старичок пускал дым, между затяжками разглядывая приезжего, стараясь определить цель визита. Не из райцентра — городской, сразу определил он, но первым вопросов не задавал, понимая, что если присел на скамейку человек, то и заговорит сам.
— Как жизнь, отец, как здоровье? — из вежливости поинтересовался Михайлов.
— Ничего… живем помаленьку, — ответил он неопределенно, видимо, ожидая основных вопросов.
— Хочу остановиться у вас на жилье. Что посоветуешь, отец? — спросил Михайлов напрямую.
— Поживи, чего там, можешь на постой у Зинаиды стать, возьмет не дорого, или у меня, если пузырьком угостишь. Надолго к нам?
— Надолго, отец, надолго… Наверное, навсегда, — ответил Михайлов.
Старик удивленно посмотрел на приезжего, еще не поняв до конца сказанного.
— Ссыльный что ли? Так, вроде бы нет сейчас таких. Или бегаешь от кого? — предположил он уже с опаской.
Старик уже пожалел, что задал этот вопрос. Мужчина явно городской и в такую глухомань на отдых не ездят. Бывало, правда, что завозили чужаков на охоту — так сейчас не сезон и те всегда с начальством местным ездили. Явно беглый, от полиции скрывается, здесь участковый вовсе не появляется, чего ему тут делать? Все деревенские свои — тридцать мужиков да баб тридцать пять. Живут мирно. Конечно, бывает, что кто-то по пьянке своей бабе фонарь под глаз поставит, но на том все и кончится, без заявлений в полицию. В деревне и телефона нет, случись что — помощи ждать неоткуда, надо до поселка ехать двадцать верст.
— Не беспокойся, отец, не беглый я, — улыбнулся Михайлов, стараясь успокоить старика, — в деревне родился, но мать еще маленьким увезла в город. Не знаю почему, но потянуло в детство, хочется остаток дней пожить на природе.
— О-о, куда загнул, — усмехнулся, не веря, дед, — все из деревни, а ты в деревню. Здесь когда-то клуб был, школа… Многие поразъехались с перестройкой, будь она проклята. Работы нет — что делать, как и на что жить?
— Но вы же живете, — возразил Михайлов.
— Мы живем… мы, конечно, живем, — хмыкнул дед, куда нам ехать? Огородом кормимся, охотой, рыбалкой… грибы, ягоды, орехи. Автолавка раз в неделю приходит, привозит хлеб, крупы — так и живем.
— Понятно, так какой дом посоветуешь взять?
