Я достал старую, потертую книжку и стал читать. Плацкартный вагон перестал смердеть ногами и затих всем своим храпом, вслушиваясь. Им, видимо, казалось, что я приоткрываю тайну:
– Господи Боже, Помощник ищущих Тебя, я вижу Тебя в райском саду и не знаю, что вижу, потому что не вижу ничего видимого, и только это одно знаю: знаю, что не знаю, что вижу, и никогда не смогу узнать… Поднимаясь высоко, насколько могу, я вижу Тебя Бесконечностью, неприступной, непостижимой, несказанной, неразмножимой и невидимой. Приступающий к Тебе должен поэтому возвыситься над всяким пределом и концом, над всем конечным… Разум познает себя незнающим и неспособным Тебя охватить из-за этой Твоей бесконечности. Понимать бесконечность – значит постигать непостижимое. Разум знает, что не знает Тебя: знает, что нельзя Тебя знать, не познав Твою непознаваемость, не увидев Твою невидимость и не подступив к Твоей неприступности… Ты предел Самого Себя, потому что Твое обладание есть Твое бытие; обладая пределом, Ты Сам предел, а тем самым беспредельный предел, раз Свой предел: Твой предел – Твое бытие, бытие предела определяется или ограничивается не чем иным, как пределом, а именно Самим Тобой.
– Как это прекрасно, – прошептал заочник, и невидимая слеза скатилась по его небритой щеке. – Но как это постичь?
Он достал маленькую икону Христа из своего паспорта и вгляделся в нее. В нем рождалась новая и мятежная мысль. В коньячной бутылке колыхались предутренние звезды. Я отвернулся к стене и уснул. Поезд приходил в Сургут в пять утра.
Не поднимая глаз, они сказали волшебным голосом, что опять предынфарктное состояние. Она забегала.
– Поедем, – говорит, – в Тюкалинск, к родне, отдохнешь, воздухом подышишь.
– Знаю я вашу родню. Ладно, поехали.
Отпросился на неделю. Утром она спрашивает:
– Ты шорты возьмешь?
– А зачем мне шорты в Тюкалинске?
– А мы не в Тюкалинск поедем, а в Турцию. Я путевки горящие купила, это тебе сюрприз. Ты же на море не был последние двадцать три года.
Сюрприз, значит. Ладно. Фляжку мою со спиртом на таможне никто отнимать не собирался. Всю дорогу я изнывал, не находил себе места и нудел:
– Если я помру в Туретчине, тело-то мое хоть похоронят на Родине?
Она зачем-то рылась в медицинской страховке и быстро говорила:
– Похоронят, похоронят.
Я мрачнел и глотал спирт.
В отеле оказалось, что басурмане разводят все спиртные напитки, даже пиво.
Здоровяк с икряным животом говорил кудрявому турчонку с красными крашеными ногтями за стойкой:
– Ты пойми, братан, что бухло должно быть сорок градусов, понял?
Братан не понимал.
Кругом были горы, басурманские домишки с бочками на крышах и разлившееся смердение в воздухе. Словно перец горит. Здесь даже цветы не пахнут, а смердят. Ладно.
Море зеленое, хотя местные называют его Белым. Среди камней и слитого от строек бетона на дне лежит жирная кефаль, которую турки и ловить-то не умеют. Солнце бессердечное и неласковое. Пришлось пить разбавленные напитки, и так я в них переусердствовал, что на следующее утро проснулся в весьма плачевном состоянии. Она говорит:
– Нам нужно ехать в аквапарк.
– Когда душа человека вся в ободранной коже, когда чувства сжались в кулак, когда сердце мое забилось в угол грудной клетки и от страха зажмурилось, в этот момент, когда я весь – как сплошной кровоподтек, вы хотите отдать меня в аквапарк?
Она сказала, что да. Ладно. Я надел темные очки, чтобы не видеть своего позора, и поплелся в автобус. Чего не сделаешь ради нее!
Они привезли меня в аквапарк, и турок сказал:
– Раздевайтесь.
О ужас, о позор, о эти взгляды, для которых я весь чужой. Муслимы, которые стайкой крутятся вокруг моей бороды с вечным вопросом:
– Халяль?
И мой злобный рык сквозь зубы:
– Ноу, кристиан!
Наши туристы, которые подносят мне пиво к носу и гадливо заглядывают в глаза:
– Освяти бухло, батюшка!
– Я вам не батюшка.
Они поставили меня среди этого ада, раздетого, в серых плавках. Здесь, оказывается, все носят шорты, купаются в шортах. Плавки выглядят, как стринги посреди русской улицы. Я же не знал, у нас-то мужики в плавках плавают. И вот я стою посреди аквапарка, жалкий, с душой нараспашку, под прицелом бесчеловечного турецкого солнца и сотен дурных глаз, обнаженный, жалкий, помятый, но не сдающийся. В «серебристых стрингах» и с бородой, голый Дед Мороз. Ладно. После третьей, когда захорошеет, я всегда буду вспоминать этот позор, я не прощу им поруганных христианских святынь, я не прощу им Константинопольскую Софию, но больше всего я не прощу им этот аквапарк. Где спрятаться? Куда идти? Зачем я здесь?
