Она повлекла меня на вершину водных горок. Я побрел к своей голгофе, и вонючая турецкая сирень вонзалась в мои ноздри. Там были три тридцатиметровые и одна пятидесятиметровая, на которую не покушались даже местные абреки. Вот хочется спросить: как могут Адрианов приободрить Натальи [34]? Это я к тому, что она – Наталья. Натальи могут приободрить вас только тем, что кладут ваши руки на наковальню под молоток мучителей и при этом ласково смотрят вам в глаза, намекая на мученический венец. Ее мало интересовало, что я-то не Адриан. Она, чтобы приободрить меня, пошла на эту пятидесятиметровую и слетела с нее, с лету наглотавшись и набрав в нос хлорированной воды. Местные цокали языком и уважали:
– Чок гюзель, чок гюзель!
Она отбила пятки до черных синяков и ходила теперь на цыпочках. Туретчина жалила меня в голову, а ее – в пяту.
Я понял, что мне не отвертеться. Подошел к краю. Тут один из этих бесов в шортах подобрался ко мне слева и шепнул в ухо:
– Халяль?
Я посмотрел на него так, что он отпрянул. Он повернулся к кучке своих и сказал громко, чтобы они поняли мой глупый и странный вид:
– Иисус Христос.
Они, с понтом врубаясь в это дело, закивали своими бессмысленными черными головками, осклабились. Толпой они чувствовали себя большим левиафаном, готовым поглотить меня. Подавитесь. Ладно.
Я посмотрел вниз. Далеко внизу паскудно голубела неглубокая могила бассейна, куда должно было упасть мое мертвое тело. Прощаясь, посмотрел в небо. Там, на солнечном голубом фоне, висела горькая турецкая луна, которая из пропагандистских целей видна здесь и днем, и ночью. Широко перекрестился и громко сказал:
– Все святые христиане, от турок умученные, молите Бога о мне!
И рухнул вниз.
Тоскуя о Родине на Туретчине, судорожно молясь о малых детках своих, вспомнил я этот коробок. Маленькая вещица, а важная.
Конец восьмидесятых, на дворе лютует безалкогольный беспредел. Народ поет: «Ах, спасибо, Горбачев, ах, спасибо, Мишечка, стал мой милый меньше пить, стала тверже шишечка», но поет неискренне, давясь одеколоном, напитками из антистатиков и тормозухи.
Тюмень, ДК «Геолог». В банкетном зале проводится свадьба сына видного партийного деятеля и заодно нашего одногруппника. Длинный стол показательной безалкогольной свадьбы, чтобы потом отчитаться в парткоме. Вот, мол, и мы по-сухому гулять можем. Друзья мои, с 14 лет начавшие в подъезде с бутылки розового крепкого, тоскуют, грустно им. И придумали такую незатейливую игру – не все же есть да жевать и тянуть лукавое «горько» за презираемого жениха. Нарисовали три советские буквы на спичечном коробке и, когда становилось совсем уж невмоготу, доставали из-под стола этот коробок и смеялись. Посмотрят на коробок, похихикают, и вроде им легче. Дураки молодые. Подходит к ним дед жениха, серьезный мужчина, не до конца простой. Посмотрел на них и общительно так говорит:
– Смилуйтесь, сынки, над пожилым человеком, налейте граммульку, а то я здесь, среди бесчеловечности, погибаю.
Оробели студенты:
– У нас нету, отец, мы так – балуемся.
– А ну дайте, и я с вами побалуюсь. Я ведь вижу, как вы под скатертью что-то прячете. И со мною, старым, поделитесь.
Они достали ему коробок, а ему почему-то смешно не сделалось. Побрел он, сощурившись горькою спиною, дальше слушать неискреннее «горько».
Вспомнил я этот коробок, когда шел по Туретчине в поисках неразбавленного спиртного. Был этот коробок кусочком Родины, чего-то настоящего. На дворе пятница, а пятничной молитвой и не пахнет. Даже несмотря на пять религиозных радиопобудок в сутки, мусульман не наблюдается. Ислам есть, а мусульман нету. Продвигаюсь я, значит, в этих пространствах, как бородатый инопланетянин. И вдруг навстречу мне идет высокий парень в жилете и джинсах. Руки все в портаках [35]– от кисти до плеча идут какие-то рунические надписи. В ухе и ноздре по железному кольцу, волосы скручены в кок. Бородка клинышком. Рядом с ним хиппообразная гирла с длинным хаером, в хайратничке, тоже не то чтобы простая.
И этот парень поднимает руку, обращается ко мне. И далее идет отрывистый дружелюбный диалог с междометиями:
– From what you are?
– From Russia.
– Oh, Russian!
– And you?
– From Ireland.
– Saint Patrick bless you.
– God bless you too!
– Glory to Jesus Christ!
– Unto ages of ages!
Мы поднимаем руки, делаем пальцами «виктори», идем своими путями. Словно бы Пасхой пахнуло. Краем глаза я замечаю оледенелый ужас в глазах у турок, которые только что видели встречу двух инопланетян, и они почему-то говорят на одном языке. Этот ирландец был как тот коробок – единственный кусочек Родины здесь.
