А тут рожала наша бывшая бухгалтерша, милейшая молодая женщина. До этого у нее были проблемы со здоровьем. Мы весьма молились за нее, и вот после долгого перерыва она родила девочку и снова забеременела. Двое дочек у нее уже было, и я предложил ей молиться преподобному Александру Свирскому, тем более что и муж у нее – Александр. Через некоторое время выяснилось, что у нее будет сын. Но вот пошла сорок первая неделя, а роды все не наступают. Пришли они с мужем и дочерьми ко мне, пошли в наш домовой храм вместе помолиться о скорейших и благополучных родах. Муж говорит: «Назовем Сергеем». Я пообещал, что попрошу знакомых батюшек помолиться и закажем молебен, а ей порекомендовал с утра причаститься. Дело было в субботу. В ночь под воскресенье мне снится наша бухгалтерша и просит меня отдать ей мою любимую икону святителя Николая. Я что-то мямлю, отнекиваюсь, мол, это икона писаная, подарок любимого батюшки, то да се. В общем, не отдал я ей икону во сне, а она уж очень просила. В воскресенье в нескольких храмах молились о непраздной[30], служили молебен. В семь вечера я вдруг захотел позвонить им, но сдержался. Они сами позвонили через пять минут. Родился сын-богатырь, четыре с половиной килограммов, 58 сантиметров. Я поздравил. Назавтра позвонила роженица и спросила, как я посоветую назвать сына. У меня наготове всегда два самых моих любимых имени – Сергей и Николай. Объяснил ей всю ономатологическую[31] и агиографическую[32]подноготную этих имен. Она выслушала меня, мы тепло простились. На вечеринке, где поздравляли отца ребенка, я подарил ему икону преподобного Сергия. Но через несколько дней обнаружилось, что ребенка так не назвали. Жена отнекивалась от имени Сергей, рассказывала какие-то глупости о рано умершем родственнике. В воздухе зависло недопонимание. На следующий день решили крестить младенца. Я, будучи человеком мистическим, памятуя о сне, завернул икону святителя Николая в покрывало и на всякий случай понес на крестины. Батюшка спрашивает супругов: «Как вы младенца назвали?» Те молчат. Вдруг жена заплакала и созналась, что во время родов, когда ей было особенно плохо, она помолилась Николе Угоднику и обещала, что если дитя родится здоровым, то назовет его Николаем. Батюшка говорит: «Обеты надо исполнять. Крестить будем Николаем». Тут мне стало все ясно. Развернул я икону и подарил им. Они настолько оторопели от моего подарка, что отец ребенка даже прослезился. Потому как нужно исполнять обеты, по слову молитвы, которые мы дали на одре болезни. И Псалтырь напоминает: «Ибо Ты, Боже, услышал обеты мои и дал мне наследие боящихся имени Твоего» (Пс. 60, 6).
Джордано Бруно сожгли на костре как раз за то, за что был прославлен философ Николай Кузанский[33]. А Николай Кузанский, будучи кардиналом, имел смелость говорить, начиная фразу с дерзкого «но»:
– Но позволь мне, милостивый Боже, чтобы Твое ничтожное создание снова обратилось к Тебе.
Вот и мне позволь тоже. Потому что мне есть что сказать. Ты, конечно, знал, но я узнал не так давно, что плацкартные вагоны изобрел сатана. Ему нравятся вонь и кишение, ему нравятся беспокойство и спешка. Ему нравится, что когда я просыпаюсь на второй полке, то всегда бьюсь головой о третью, что чувствую себя, как в гробу, среди смердения тел, недоеденного и остатка табака в легких. Христос сказал Иуде в саду Гефсиманском: «Что делаешь, делай скорее», и мир завертелся, закрутился, стал спешить, как раковая опухоль. Историческое время стало обгонять физическое. В отдельных местах скорость достигала того, что убитый в перестрелке продолжал стрелять, а конструктор, подталкиваемый дьяволом и госпланом, «изобретал» плацкартный вагон.
Этой зимой топили не очень, я один раз даже к вагонной стенке волосами примерз. Да и попутчики были типа «гоп-ца-ца». Битая, с синяком под глазом, женщина храпела так, что даже пьяные дембеля постанывали во сне, вспоминая черпака. Напротив меня студентом-заочником сидел буровик и из интеллигентности пил коньяк. Я смотрел на него с любопытством. Внутри него скрывалась тайна, что-то такое было накарябано на его сердце, но буквы были кривые, как на школьной парте, я не мог разобрать.
Буровик-заочник, видимо, уже битый час вел со мной, полуспавшим, внутренний диалог, поэтому начал без предисловий:
– Вот вы говорите: «Философия». А я хочу спросить вас, что она есть, эта философия? Убаюкивающая байда, когда смыслы погребены под немецкими фамилиями и столь же скользкими понятиями?
– Ну отчего же? – Я решил не бросать его в полночный час в одиночестве, наедине с опасными мыслями. – Философия есть наука о границах нашего познания.
Мне нравилось, на какие возвышенные темы можно разговаривать у нас в поездах.
