Тюмень, ДК «Геолог». В банкетном зале проводится свадьба сына видного партийного деятеля и заодно нашего одногруппника. Длинный стол показательной безалкогольной свадьбы, чтобы потом отчитаться в парткоме. Вот, мол, и мы по-сухому гулять можем. Друзья мои, с 14 лет начавшие в подъезде с бутылки розового крепкого, тоскуют, грустно им. И придумали такую незатейливую игру – не все же есть да жевать и тянуть лукавое «горько» за презираемого жениха. Нарисовали три советские буквы на спичечном коробке и, когда становилось совсем уж невмоготу, доставали из-под стола этот коробок и смеялись. Посмотрят на коробок, похихикают, и вроде им легче. Дураки молодые. Подходит к ним дед жениха, серьезный мужчина, не до конца простой. Посмотрел на них и общительно так говорит:
– Смилуйтесь, сынки, над пожилым человеком, налейте граммульку, а то я здесь, среди бесчеловечности, погибаю.
Оробели студенты:
– У нас нету, отец, мы так – балуемся.
– А ну дайте, и я с вами побалуюсь. Я ведь вижу, как вы под скатертью что-то прячете. И со мною, старым, поделитесь.
Они достали ему коробок, а ему почему-то смешно не сделалось. Побрел он, сощурившись горькою спиною, дальше слушать неискреннее «горько».
Вспомнил я этот коробок, когда шел по Туретчине в поисках неразбавленного спиртного. Был этот коробок кусочком Родины, чего-то настоящего. На дворе пятница, а пятничной молитвой и не пахнет. Даже несмотря на пять религиозных радиопобудок в сутки, мусульман не наблюдается. Ислам есть, а мусульман нету. Продвигаюсь я, значит, в этих пространствах, как бородатый инопланетянин. И вдруг навстречу мне идет высокий парень в жилете и джинсах. Руки все в портаках[35] – от кисти до плеча идут какие-то рунические надписи. В ухе и ноздре по железному кольцу, волосы скручены в кок. Бородка клинышком. Рядом с ним хиппообразная гирла с длинным хаером, в хайратничке, тоже не то чтобы простая.
И этот парень поднимает руку, обращается ко мне. И далее идет отрывистый дружелюбный диалог с междометиями:
– From what you are?
– From Russia.
– Oh, Russian!
– And you?
– From Ireland.
– Saint Patrick bless you.
– God bless you too!
– Glory to Jesus Christ!
– Unto ages of ages!
Мы поднимаем руки, делаем пальцами «виктори», идем своими путями. Словно бы Пасхой пахнуло. Краем глаза я замечаю оледенелый ужас в глазах у турок, которые только что видели встречу двух инопланетян, и они почему-то говорят на одном языке. Этот ирландец был как тот коробок – единственный кусочек Родины здесь.
Нет у меня таланта быть тонким, вдумчивым, чувствовать на расстоянии боль людей, исцелять ее. Нет, короче, таланта экстрасенса. Я обыкновенный глупый неофит, у которого сознание разбито на полюсы: как надо делать правильно, по-православному, и как я живу на самом деле. Протоиерей Александр Шмеман[36] называет это религиозной шизофренией, видимо, имея ввиду подлинный греческий смысл слова – сознание, «расколотое надвое». А у меня оно расколото на множество воюющих сторон, которые могут жить в мире, только когда у меня все хорошо с Ним. И с ней. А вчера она мне сказала, что, когда я купаю дочку, почему-то не смотрю прямо на ребенка. Я хотел сказать про боковое зрение, но пошутил о другом, пошутил зло, а маленькая дочка в этот момент хлебнула мыльной воды, и мне стало совсем грустно. Поэтому я пошел на чердак, где сплю летом в куче старого тряпья, и это мне очень нравится, здесь я по-настоящему счастлив. Мне больше и не надо ничего. Сейчас четыре утра, рассвет уже обагрил все кровью грядущего жаркого дня. Я сижу и пишу эти слова на ноутбуке, что значительно замедляет работу. На обыкновенной клавиатуре я бы написал что-нибудь по-быстрому и, попив домашнего квасу, лег бы думать дальше про многополярную шизофрению, про жизнь или, может быть, наконец заснул. Но на ноутбуке я печатаю очень медленно, и это придает тексту обрывочность, потому что, пока я печатаю фразу, у меня в голове проносятся десятки образов, про которые я хотел сказать.
