Поехали три моих студентки к одной бабуле-гадалке. Жила та в не далекой от города деревеньке. И в дом ее было два входа. На одном – внешнем – всегда висел здоровый ржавый амбарный замок. Посетители заходили тайной тропой через малинник. Их встречали масса веничков из пахучих травок, бумажные иконки, листочки с вырезками из газеты «ЗОЖ», ловко приколотые булавками к бревенчатым стенам, беспорядок и сильный запах каких-то индийских благовоний. Бабуля встречала по предварительной телефонной записи. Девицы добрались до дома на своем подаренном папой автомобиле, перебрались через заборы, малинник и наконец очутились в задымленном помещении, где бабуля пыталась растопить сырыми дровами печку. Она отвлеклась от растопки на драгоценных гостей, назвала их «птичками, рыбками и солнышками» и, засуетившись, стала рыться для чего-то по шкафам и полкам, доставая сушеные крылышки птичек и какие-то косточки. Девушки стояли у порога смущенные. Наконец она остановилась и рыкнула на них: «Заходить по одному». Они вышли в сени. С каждой старуха говорила минут по десять, с каждой взяла по пятьсот рублей. Двое вышли спокойными, а вот третья – Настя – вышла бледная и напуганная. По дороге молчали, потому что бабка строго-настрого запретила рассказывать им предсказания. Через неделю началось. Одна из них разбилась на своем новеньком автомобиле, попав в страшную аварию, хорошо, что живой осталась. Вторая оказалась в больнице с острым аппендицитом. И только третья – Настя – пришла ко мне с вопросом: а что же ей теперь делать? Я спросил ее о предсказаниях, она ответила, что старуха говорила много непонятного, но самое главное – что на ней, на Насте, лежат венцы безбрачия и что семейного счастья ей не видать.
Говорю ей:
– Зачем же вы к этой ведьме-то поехали? Разве непонятно, чем всегда эти гадания заканчиваются?
– Мы же не знали. Видите, как все страшно вышло!
– Ну да ладно, смогу я твоей беде помочь.
– Это как?
Я наклонился к ее уху и прошептал секретным голосом:
– Понимаешь, я один знаю, как снимать венцы безбрачия. Могу, если ты согласишься пойти на исповедь и причастие…
И многозначительно посмотрел на нее.
– Ты ведь крещеная?
– Да, крестили в детстве.
– Ну, так вот, если ты исповедуешься и причастишься, я особым способом смогу тебя исцелить от этого злого навета и сниму страшные венцы.
– А как?
Я достал мобильник, позвонил знакомому священнику, отцу Владимиру, и попросил его исповедать одну рабу Божью. Он согласился. Уже через полчаса Настя шепталась с батюшкой в церкви. Исповедовалась она долго, часа полтора. Батюшка ей все объяснил, исповедь принял, научил, как готовиться к причастию. Она три дня попостилась, еще раз подошла к нему на исповедь и причастилась. Я уже ждал ее на выходе из храма. Она подошла ко мне вся сияющая и радостная.
Мы постояли молча. Она смотрела на меня, как на Деда Мороза, который должен ей вручить подарок за хорошее поведение.
Я прошептал ей на ухо:
– Приготовься…
Она сделала серьезное лицо, напряглась. Я выпрямился и вдруг громким голосом произнес:
– Снимаются с рабы Божьей Анастасии венцы безбрачия, во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь.
При этом я руками сделал движения, словно бы три раза сталкивал с ее головы шапку: вправо, влево и снова вправо. Она стояла не шелохнувшись. После «аминь» она зажмурилась. Потом открыла глаза и тихонько спросила:
– Все?
Я говорю:
– Все. Теперь нет на тебе никаких венцов безбрачия, теперь ты – Божья и все можешь у Него просить – и мужа, и детей, и долголетия.
Она заулыбалась:
– Спасибо.
– Только в храм почаще ходи.
– Да, батюшка мне сказал.
Мы потом больше не разговаривали, только иногда кивком здоровались. Не знаю, вышла ли она замуж, но в храм вроде ходит.
Хорошо, что нет у меня таланта быть тонким, вдумчивым, чувствовать на расстоянии боль людей, исцелять ее, потому что есть врач душ и телес – Христос.
Почему же, спросите вы меня, почему ты, Мирослав, так безответственно ведешь себя с людьми?
Не знаю почему. Наверное, потому, что человек не должен грустить, таково мое мнение. Экклезиаст[37] так и говорит: нет для человека ничего лучшего, как веселиться и делать доброе в жизни своей, а все остальное – суета и томление духа. И если какой человек ест и пьет и видит доброе во всяком труде своем, то это – дар Божий.
То есть человек может сделаться грустным, например с похмелья, и познать тщету бытия, но это так – для смеха. Погрустил, понял свое ничтожество, осознал любовь Божию и снова вперед. А понимание это пришло ко мне так.
