– Сижу, – рассказывает потом другому попу ключарь, – бумаги пишу, а тут вдруг – тук-тук – кто-то в окно стучится. Глянул, а там архиерей! Смотрит на меня так строго и кулачком – стук-стук по стеклу. Я понимаю умом, что надо встать, дверь открыть, впустить его в кабинет, но руки и ноги онемели, двинуться с места не могу от страха. А он хмурится на меня и снова в окошко – тук-тук…
– Да, – отвечал другой батюшка, слушая это и глядя в никуда. – Тут при одной мысли о нем все в душе холодеет, а ты его ЖИВОГО увидел!
Прихожане отца Михаила, видя его постоянную усталость, предложили вывезти его на недельный отдых в Турцию. Конечно, тайно от всех. Матушка настаивала, и он с трудом согласился. И вот батюшка в шортах сидит в шезлонге на берегу Средиземного моря, в руке у него бокал с коньяком, легкий морской бриз запутался в его намоленной бороде. От блаженства он закрывает глаза, и вдруг ему кажется, что из-за угла отеля выходит грозный архиерей со своими вездесущими иподьяконами.
Архиерей подходит к нему, строго смотрит и говорит сурово:
– А кто это, батюшка, вам благословил выехать из епархии? Почему это вы не по форме одеты? И что вы вообще здесь делаете?
От ужаса батюшка еще больше зажмурился.
– Клиника, это клиника, нельзя же так бояться, – шептал он про себя, но больше всего на свете боялся открыть глаза.
У отца Михаила в храме был сторож. Очень строгий. Особенно к приходским бабушкам. Захотят они что-нибудь передвинуть, он подходит, хмурит брови, смотрит на них Страшным судом и говорит: «А батюшка это не благословил». И все страшатся. Даже когда случился в подсобке небольшой пожар, загорелись стулья, близко стоявшие у печки, и старушки стали быстро двигать мебель, он опять посмотрел на них Страшным судом и говорит: «Не трогайте мебель, батюшка это не благословил». И помогать им не стал.
Батюшка не выдержал, подошел и говорит сторожу:
– Я вам благословляю сегодня малую нужду справлять, а по большой ходить не благословляю.
И быстро ушел.
Вечером в его келью скребется кто-то, а батюшка проповедь готовит, говорит:
– Извините, я занят.
Из-за двери жалобно:
– Мне, батюшка, к вам срочно по делу.
Сторож, значит, пришел. Опять батюшка ему:
– Я занят, мне не до вас.
– Мне, батюшка, срочно к вам нужно, не могу я больше терпеть…
Не выполнил, в общем, послушания строгий сторож.
Отец Иван любил повторять, что нужно подражать апостолу, который «со всеми бых вся», то есть со всеми говорить на их же языке. Некоторым инокам, которые начали по его благословению нарезать компакт-диски для церковной лавки с песнопениями и фильмами и весьма увлеклись этим, так что не выходили на утреннее правило, он говорил о духовной жизни:
– Мало, братия, освоить программы, нужно еще плагинами[46] научиться пользоваться.
И добавлял:
– И хэлпы[47] не забывайте читать.
Уходя в затвор, старец любил приговаривать:
– Устал я от роскоши человеческого общения.
Когда эконом монастыря клятвенно заверял старца, что никак не возвышается над братией, тот замечал ему:
– Ты-то, может, сам и не хочешь, но твоя начальственная железа что-нибудь да произведет.
Одному брату, бывшему шоумену, особенно обижавшемуся на эконома, старец советовал:
– Если продюсер пытается испортить твой конечный творческий продукт, то просто не ставь его имя в титрах.
Эконом монастыря летом нанимал сезонных рабочих. Каждое утро он говорил им:
– Мы вам платим, и, значит, ваше рабочее время принадлежит нам.
На что старец замечал:
– Остынь, отче, их время принадлежит Богу, а добрые дела – вечности.
Когда братия приходила на вечерний чай, плотно покушав в кельях, старец замечал:
– Неискренний у вас какой-то чай, братия, неискренний.
Когда иноки замечали, что планы старца по переустройству монастыря нереальны, он отвечал:
– Я посмотрел на это дело и подумал сначала, что все это – авантюра. А вот теперь вижу, что не авантюра. А почему? А потому, что вы со мной.
