С трудом поборов волнение, я громко провозгласил здравицу Четырем, хозяину дома, поднялся по ступеням и решительно протянул руку к широкому медному кольцу, вделанному в дверь, собираясь постучать. И тут…
– Ты кто? Тебе что нужно?
«Не узнал», – пронеслось у меня в голове. Странно сердце слегка кольнула обида. Говорили, что наш Мудрый помнит по именам любого, с кем хоть однажды беседовал со мной он говорил больше десяти раз. Ну, может быть, не все десять осознанно, но все равно узнавал, кивал, гладил по голове…
– Привет тебе, о Светоч Предела, Уста Тех, Кто всё видит, да не оставит тебя Их Благодать…
Я говорил уставные фразы, машинально, не задумываясь, а сам исподтишка разглядывал высокую фигуру Лаурика, выросшую в дверном проеме. Разглядывал и не понимал. Сомнение задело мою память своим легким крылом.
Мудрый не узнал меня…
Мудрый горбится…
Мудрый чуть покусывает ус…
Мудрый сам встречает гостей в дверях…
Да ну – чушь! Всё – чушь! И не такая уж я важная птица, в конце концов, чтобы сам Лаурик Искусный…
– …оглох?
Тьфу, позор! Задумался совсем. Неуважение-то к хозяину какое!
– Прости, о Мудрый. – Улыбнулся. Не сердится.
– Устал небось с дороги?
– Нет… То есть…
– Жарко?
Ну точно, ошибся я. Он, он. Наш Мудрый. Всё знает, всё видит, всё понимает…
– Что ж, добро пожаловать, посланник Ард-Ри. Проходи… Гуайре.
Лаурик говорил это, уже идя впереди и показывая дорогу. Да и закрываемая дверь скрипнула неожиданно громко, разрезав фразу пополам. Разумеется, Мудрый произнес «сын Гуайре». Уж отца-то он хорошо знает… знал…
Я ожидал, что мы станем беседовать в любимой комнате хозяина дома, на втором этаже. Она, сколько я ее помню, всегда залита солнцем. Но Мудрый немного помедлил у лестницы, будто что-то обдумывая (или вспоминая?), а потом решительно мотнул головой и указал куда-то вбок, где в полумраке едва угадывались контуры дверного проема.
В доме царила тишина, и хотя хозяин ступал бесшумно, как охотящаяся рысь, мои сапоги, казалось, оглушительно грохотали. Не выдержав, я осмелел и спросил:
– Мудрый… А где Кольна?
Остановившись на мгновение, Лаурик, не оборачиваясь, отрезал:
– Умер. А всех прочих я отослал. Мешают.
«Умер». Слово как слово. Короткое. Емкое. Не «погиб», не «скончался». Просто – умер.
«Что с твоим псом, дружище?» – «Да так. Умер…»
Но ведь Кольна – верный, преданный, умевший делать то, что нужно тогда, когда нужно, знавший все тайны своего господина и тенью сопровождавший его повсюду, – ведь Кольна не пес.
Никогда я не умел скрывать чувства. И уж конечно, Мудрый, с легкостью читающий в душах, прочел в моих глазах всё.
– Люди рождаются и умирают, – твердо произнес он. – Таков порядок, установленный Четырьмя. Все люди, даже Их слуги. Кольна умер, служа Им. Ты хотел бы лучшей смерти, Бранн?
Кровь прилила к моим щекам.
– Прости…
– Пустое. Я не сержусь. Ты голоден?
Я отрицательно покачал головой.
– Тогда садись и рассказывай.
Я сел и сплел пальцы. С чего начать? О чем рассказывать этому человеку, который знает всё, знает меня, Бранна Мак-Сильвеста, даже лучше, чем я сам себя знаю?
И внезапно, будто со стороны, будто кто-то другой двигал моим языком и губами, услышал:
– Я не верю, о Мудрый.
Лаурик пристально глядел на меня, и мне стоило огромного труда не отвести взгляда от его пристальных, чуть прищуренных глаз.
– Не веришь во что?
– Ты, конечно, Мудрый, о Уста Четырех! – торопливо, запинаясь чуть ли не на каждом слове, заговорил я. – Ты не можешь ошибаться, но…
– Но ошибся, ты хочешь сказать?
И вновь я почувствовал, как неудержимо краснею. И вновь отстранение, странно глухим голосом:
– Это не она. Не Этайн.
– Не Этайн – что?
О Всеблагие! Если бы глаза и уши мои не утверждали, что напротив меня сейчас сидит, небрежно закинув ногу на ногу, облокотясь на стол и явно надо мной издеваясь, Лаурик Искусный, то я…
Слова хлынули из меня полноводной рекой. Пересказывая события последнего полугода – те, свидетелем которых я был, те, о которых слышал от других очевидцев, и даже те, о которых лишь догадывался, – я неотрывно глядел на хозяина дома. На что я надеялся и чего ждал, знают лишь Четыре. Лицо его ни на мгновение не изменилось, не моргая, всё так же пристально глядели глаза.
Наконец я закончил и перевел дыхание.
– М-да, – протянул Лаурик. – История… Ответь мне честно, Бранн, – ты ее любишь?
Мое горло спазматически сжалось.
– Я… Я не смею…
– Не смеешь, но любишь?
Какой ответ он ждал от меня? Да нужно ли было что-нибудь отвечать?
– Встань.
Погруженный в свои думы, я машинально выполнил приказ.
– А теперь поклянись. Пред лицом Тех, Кто всё видит и дышит, Тех, Кому все мы служим от рождения до самой смерти, поклянись, что без моего дозволения ты никому – ни живой, ни мертвый – не расскажешь того, что сейчас услышишь.
Внезапно пересохшими губами я выговорил слова клятвы. Мудрый удовлетворенно кивнул:
– Теперь сядь и слушай. Я не знаю, кто являлся Ард-Ри во сне той ночью.
