Потом уснул, и ему привиделся страшно серебряный голос, небо и камень, под которым ждала судьба.
Креп Неждан быстро. Так же быстро осваивал пахарскую премудрость. Заготавливал дрова на зиму и бревна на замену в венце избы, боронил, косил, ворошил сено.
Лес, в котором до того не бывал, а если и бывал, то не помнил, поразил его обилием звуков, зелени, запахами.
С отцом и мужиками там, где лес был сведён огнём под новые пашни, корчевал пни до изнеможения, словно выкорчёвывал из себя немочь.
Над губой и на подбородке у него зазолотился пух, ладони огрубели, плечи стали шире.
Лето прошло в трудах, в не меньших прошла осень. Зима отшумела вокруг задымлённых изб вьюгами. Сошёл снег.
Отец учил, как жить – ладить сани, плести лыко, пахать, сеять, косить, ходить за скотиной, – торопясь, навёрстывая упущенное. Перескакивая с одного на другое, передавал всё, что ему пере дали его отец, и дед, и пращуры, накопившие знания о том, как помочь земле стать матерью хлебу, матерью жизни.
Намекал с хохотком на Белянку. На то, как перед посевом выведут их двоих на пашню всем селищем ночью да оставят на борозде, чтоб они юным пылом пробудили землицу.
Мать ходила к матери Белянки, шепталась с ней. Белянка, подтянувшаяся и с волосами, уже заплетёнными по-девичьи, вспыхивала, встретив его взгляд. От этого Хотён играл желваками.
Неждан отмалчивался, ему снился камень и судьба под ним. Настала весна.
– Крепче держи, – проворчал для порядка отец, с удовольствием осознавая, что жердь в ладонях его сына не шелохнётся, будто зажатая между двух камней. Они ладили новые ворота.
От реки ветер нёс птичьи голоса и холодок, и вместе с ветром к их двору поднимался человек.
Ветер заставлял его чёрную холстину обгонять ноги, и она трепетала грязным подолом, как бессильные крылья. В руке у него был посох, на конце была примотана поперечина – крестом.
– Не поднесёте воды во славу Божью проходящему, – не спросил, а просто сказал с урманским присвистом человек и повернул лицо так, что Неждан увидел глаза цвета холодной воды и шрам.
Кровь разом схлынула ото лба к сердцу, заставив его биться сильнее, дрогнули колени, на миг ощутившие прежнюю слабость.
– Сыне, принеси перехожему человеку воды и хлеба. А ты присядь, расскажи, кто таков, откуда идёшь, что видел? – обратился отец к человеку в чёрном, настороженный урманским выговором.
Тот ещё раз поклонился и сел на заготовленные жерди. Отец, озадаченный тем, что ему кланяется урман, хоть странно одетый и неоружный, поскрёб под колпаком затылок и остался, перетаптываясь, стоять.
От двери навстречу Неждану тяжело шагнула беременная мать, держа над животом полковриги и ковш с водой. Выглянула из-за его плеча рассмотреть – кто сидит у их забора, чёрный и встопорщенный, как грач.
– Иду от мери, – услышал голос урмана Неждан. – Человек Божий.
Отец заскрёб затылок сильнее, сначала выражая недоумение, а потом потревожив вошь в редеющих волосах.
Божьи люди ездили по селищам, часто с гридью и непонятно рассказывали про своего светлого Бога. Носили на шее кресты из бронзы, а те, что сидели по городам, – из серебра, и были греками, не урманами.
Он их видел раз. Обозом вёз зерно три года тому в житницу[17] княжьего погоста. Говорили они меж собой быстро и непонятно и быстро смотрели чёрными глазами.
– От мери? – переспросил отец и невольно потёр бедро, из которого некогда волхв вырезал мерянскую зазубренную стрелу. – У нас слышно, зла меря опять стала.
Урман принял хлеб у Неждана и, пристально всматриваясь, заглядывая в лицо, ответил отцу:
– Всякий народ и человек, не ведающий благодати Господней, зол и не смягчён словами праведными. Со братией ходил я в мерю не по наущению Церкви, но по воле Господа нашего Иисуса Христа, нести словеса высшей истины.
– Не убили?! – воскликнул отец.
Урман перевёл на него взгляд, затем опять на Неждана и сказал:
– На всё воля Божья. Сейчас пришёл к тебе во исполнение обета, данного отроком твоим Господу.
Отец теперь поскрёб бороду. Урман так же ровно, как до этого, проговорил:
– Пришло время исполнения воли Господней, отрока твоего ждёт его судьба. Со мной он уйдёт.
Отец таращился на урмана, за плетнём всхлипнула мать, и от этого отец вдруг задрал бороду, загородил Неждана, гаркнул ему: «Зайди в избу!» – и навис над сидящим чёрным человеком, закричал на него:
– Куда уйдёт?! Ты кто таков, перехожий… Псы шатучие, народ баламутите, мерю опять шевельнули…
Урман, не вставая, молча смотрел на него с рассечённого лица ледяными глазами, и отец вдруг сник.
– Нежданко… – вдруг тихо вымолвил он, словно прося помощи, и повернулся к Неждану.
Урман, так и не встав, отодвинул отца своим посохом с крестом и сказал:
– Простись с отцом и матерью.
Из-за плетня выскочила мать, приникла к Неждану, и он почувствовал, как у неё в животе подвигалась новая жизнь. Мать безмолвно плакала, трясясь плечами.
Ушли они тем же днём. Собираясь, на отца Неждан старался не смотреть, а тот норовил поймать ставший каменным взгляд сына. И вдруг, схватив за рукав, сказал:
– Сыне, лапти-то новые я тебе сплёл днесь, возьми…
