Двое других, в домотканых грязных холстинах, топтались позади. У того, что был приземист и широколиц, борода распласталась до плеч, на одном из которых он держал вырезанную из комля[18] дубину. Второй переложил из одной руки в другую длинную заострённую палку.
Брат Парамон смотрел, не поднимая головы, из-под бровей и молчал, а тот, что походил на воина, осмотрев стоящих перед собой монаха и отрока, оглянувшись на своих, вразвалку, положив на топор руку, подошёл.
– Куда идёте путники, что несёте? – наконец спросил он по-славянски с урманским выговором.
– Несём свой крест, как и всякий из человеков, – ответил Парамон, всё не поднимая головы. – Дозволь пройти.
– Пройти? – выдохнул в вонючую бороду, осклабившись, урман.
– Торбу оставь и цтупай со цвоим богом, – по-мерянски цокая, вставил широкобородый. – У тебя, поди, и церебро есть?
– Есть, – согласился Парамон.
Урман с мерянином переглянулись, их третий снова перехватил палку.
– Так давай! – крякнул мерянин, спустив с плеча дубину. – И отрока давай, на цто он тебе.
– На всё есть воля Божья, – тихо, но твёрдо ответил брат Парамон. – По воле Его отроку и серебру покуда следует пребывать со мной. – И поднял на урмана рассечённое шрамом лицо с ледяными, как вешняя вода, глазами.
Урман отступил выхватить топор, а мерянин с рёвом бросился на Парамона, занося дубину.
Тот, снова оттесняя Неждана плечом, развернулся боком, дубина пролетела мимо так близко, что у Неждана шелохнулись волосы, и, не встретив сопротивления, впечаталась в землю, заставив мерянина наклониться вперёд. Парамон быстрым, как у змеи, движением оказался у него за спиной и ткнул посохом чуть ниже затылка. Мерянин распластался на земле и мелко задёргал ладонью.
Теперь заревел урман.
У Неждана от этого рёва собралась на спине и затылке кожа и заплясали синие огни перед глазами. Он видел, как медленно поднимается топор урмана, как так же медленно Парамон делает шаг навстречу и чуть в сторону, вскидывая свой посох с крестом, как третий тать распяливает чёрный, посреди грязно-жёлтой бороды, рот и вскидывает свою палку. Услышал, как раздаётся ещё рёв.
И вдруг выпрыгнул из-за Парамона, целя растопыренными пальцами урману в шею и лицо. Долетел до горла, принялся рвать, мять и вдруг понял, что это он, он сам ревёт и рычит в бешеном ледяном и синем исступлении! Что кто-то огромный поселился в его юношеском теле и жуткая сила, наполнившая пальцы, – это попытки того огромного вырваться на свободу и неистово растоптать, разорвать всё вокруг и даже лес обрушить в реку! И выхватывать из земли камни, и разить небо!..
На затылок легла твёрдая ладонь, и он услышал слова, успокаивающие и требующие одновременно. Синее пламя вначале стало угасать в груди, а затем и в голове. На губах пузырилась солёная розовая пена. Он задёргался.
На перемазанные кровью пальцы налипли грязные рыжие волосы бороды лежащего под ним урмана, с ужасом смотревшего с земли.
– Berserk… berserk… – шептал урман, захлёбываясь кровью из сломанного носа.
Рядом стоял брат Парамон, чуть поодаль, баюкая ушибленную его посохом руку, сидел третий тать. Мерянин лежал ничком уже не дёргаясь. На штанах у него росло пятно мочи. Ветер шевельнул речную гладь и озеленённые весной прутья вербы, тронул Неждану горячий лоб.
– Встань, – ровно сказал брат Парамон Неждану по-славянски и вдруг что-то зашипел на урманском языке, несколько раз повторив «Níðingr»[19].
От этого лежащий навзничь урман попытался отползти на локтях, мотая головой, словно его хлестали по лицу.
Неждан встал, в голове немного звенело.
– Подбери топор, – сказал Парамон. – А ты, – ткнул он посохом урмана, – отдай ему нож.
Ножом, как велел брат Парамон, Неждан выстругал две дощечки из палок длиной с пол-локтя. От рубахи неподвижного мерянина Парамон откромсал несколько полос и прикрутил ими дощечки к запястью закусившего бороду третьего татя.
– Копайте, – вновь велел он.
Урман и тот, с перемотанной рукой, оглядываясь на стоящего с топором Неждана, принялись копать палками волглую землю.
А когда к яме потащили бездыханного мерянина, длинный с перебитой рукой переглянулся с урманом и буркнул:
– Серебро у него в мудях запрятано, на что оно мертвяку?.. Брат Парамон скривил лицо, так что побелел шрам, и бросил:
– Бери.
А когда они, закопав тело, оборачиваясь, ушли, долго стоял на коленях над свежим холмиком, бормоча непонятные слова, потом распрямился и сказал:
– Если не ищешь Бога, то Он сам найдёт способ поставить тебя перед собой.
Развернулся и пошёл вдоль реки дальше. Неждан повертел нож в руке, заткнул за подпояску и, подхватив топор, догнал.
– Видишь, – не оборачиваясь, сказал Парамон, – урман, мерянин и славянин стакнулись[20] в сребролюбии своём. Тако же могут сойтись в боголюбии. Могут и должны. И не будет тогда греков или урман со славянами, все будут Божьи люди. Живущие по слову Его, а не по велению корысти. И поднимется из сего Святая Русь.
– Ты его убил… – то ли спросил, то ли просто произнёс Неждан.
