А я не могла оторваться.
И с каждой секундой все выше в моей маленькой и трусливой душе поднималась какая-то жуткая муть. Яростная, сокрушительная, очень злая. Моего мужчину, при мне, какая-то лютая су…а сейчас убивает.
А я… тихо лежу под столом и молчу. Потому, что с ложками против стихии не ходят.
— Закончились твои похождения, Мурзик. Совсем. Я же предупреждала. — торжественно промурлыкав, походочкой томной и от бедра эта сволочь приблизилась к Марку, к стенке пришпиленному чем-то незримым, словно бабочка к деревянной доске. От прекраснейшего из мужчин остался набор изломанных и вывихнутых костей, покрытых кровавым месивом мышц и кожи. Заторможенное мое сознание переключилось на диагностику: скорее всего, у него порвана селезенка, внутреннее кровотечение, органы все отбиты. Очень скорая смерть. Надо будет срочно Антошке звонить, сразу везти Марка в Военную Академию. Если успеем.
— Ты ее пальцем не тронешь. — как ему удалось это сказать, я не знаю. Какого это ее? А! Меня. Судя по тому, как эта стервь изумилась, бровь свою темную изогнув — точно меня. Ну не кровать же. А больше крупных предметов женского рода в этой комнате не было.
— Какая забота. Ты стал неразборчив, малыш? Променял меня на человечку? Выcшего демона на зверушку домашнюю? И что же меня остановит? — произнося непостижимые для моего восприятия, все еще дергающего лапками конвульсивно, слова, она обходила вокруг истязуемого. Он каким-то немыслимым чудом удерживал ускользающее сознание.
Я, кстати, тоже.
— Сама посмотри. — Произнес и мучительно закашлялся, выплевывая кровавые сгустки.
А меня вдруг подхватила какая-то сила. Словно когтистая лапа, поставила на ноги и стала сжимать. Огромная, страшная. Особенно, если видеть, что она только что сотворила с Котом.
Но во мне тоже кипело уже. Даже крышечку поднимало. Понятия не имею, что именно, но кусачее и ершистое.
Я с ней пока еще не знакома была, с этой гранью моего потаенного “Я”. Но она мне уже явно нравилось.
Одним движением рук я разорвала все это вокруг безобразие, как куча Тузиков грелку и встав твердо на ноги, гордо выпрямилась.
— Только троньте меня. Буду очень громко орать. — Угрожать было больше и нечем. Не подушками же кидаться.
Демоница прямо-таки чертовски изумилась. Снова. Конкретно так. Развернулась всеми своими выпуклостями ко мне и шагнула навстречу. Под громкий скрежет того, что у Марка осталось от белых зубов и отчетливо слышное мне его: “Нет!”
А и да. Струйка пара из носика пробивалась уже. Уже очень скоро я вас тут всех сильно начну удивлять, мне так кажется.
— Ну-ка-ну-ка. Голосок тут прорезался у кого? — а вот за такие тональности голоса некоторых белобрысых с губами вообще надо бы убивать при рождении. Чтобы народ рядом не мучился, правда.
Секс-бомба держала в руках некий острый предмет вроде трости. Очень тонкой и полупрозрачной. Для волшебной палочки длинновата, для жезла магического тонковата. Я это орудие пыток потому только заметила, что в меня им сейчас больно ткнули, задев за ноющее плечо. То самое, зачем-то мне Марком прокушенное очень срочно.
А дальше и вовсе случилась престранная вещь (хотя куда уж страннее-то!): баба эта чудовищная дико вдруг зашипела, (как кошка дверью прищемленная, они еще и шипят) и отпрыгнула от меня, словно как от гадюки какой. Хотя нет: от таких, как она, гады сами сбегают.
— Тыыыыы! — продолжая шипеть, она бесновалась, но теперь уже на почтительном расстоянии.
Ага. Я такая, горжусь. Еще правда не знаю доподлинно, чем.
— Илона Олеговна Король, к вашим услугам. — Чтобы знали.
Из-за спины демоницы раздался пугающе-странный звук. То ли хрип, то ли кашель. Она снова подпрыгнула, открыв моему взгляду кошмарное зрелище: Марк, сползший на пол, лежал в луже собственной крови, и корчась от боли… смеялся.
— Ты еще захлебнешься от смеха, вылизывая мне ноги, ублюдок! — теперь она ткнула в него свою палку, заставив несчастного поперхнуться последним смешком. — Взять его!
И тут же несчастное, растерзанное его тело снова было от пола оторвано, исчезло прямо в стене. Как в шкаф быстро убрали и дверцу прикрыли застенчиво. Мое сильно пошатнувшееся от увиденного сознание стало решительно ускользать. Был мужчина и нет его больше. В стену свалил.
Последнее, что увиделось мне и услышалось, была эта морда с губами, шипящая мне прямо в лицо что-то быстрое на неизвестном наречии. Просвистела, на секундочку замерла, о чем-то злобно раздумывая, и приказ отдала, очень громко, уже на знакомой до боли латыни: “Обливискатур омния!”
Серые створки разума и сознания смилостивились надо мной наконец и захлопнулись.
Все. Хорошо-то как там, в бессознательном состоянии. Тепло, темно и спокойно.
Финита.
Открывая глаза, я еще не успела подумать. Вообще ни о чем. Иначе бы воздержалась, конечно, и продолжала валяться, зажмуриваясь от ужаса.
