Поерзал, весьма недвусмысленно упираясь мне прямо в живот всем своим… этим самым. Я не сдавалась. Вздохнул опять, и совершенно серьезно ответил.
— Да. Это был мой отец. А ему сущность привязывал дед. Но и тут все непросто. Адовы Яги, куда делась мама?
Он вдруг встревожился не на шутку, осторожно ссадил меня с рук, встал. Подхватил со сковородки кусок крупный мяса, и со словами: “Сиди тихо и нос не высовывай”, быстро вышел.
А мне стало страшно. С трудом переваривалось все, здесь услышанное. Одно было ясно: это вовсе не крайняя тайна в списке личных секретов Кота.
Почему он назвал себя старшим по званию, выходя из Максова кабинета?
Почему тот ему сразу поверил? А я еще я запомнила брошенное тигром вскользь: “Такие, как Кот, могут смело условия выдвигать и им никто слова не скажет. И он выбирать еще будет потом”. Это какие?
А еще: что такого уже обо мне знает Кот? Такого, что я еще даже не знаю? Почему Макс был твердо уверен в том, что родители мои совершенно не беспокоятся?
Почему, отчего и зачем…
Потому что.
Но самое-самое странное в этом всем было другое: этот мужчина был очень непрост. Но отчего-то с ним рядом я твердо знала: тот мальчишка, что заразительно так смеется, что при первой малейшей возможности ко мне прикасается, как будто бы лишний раз убеждаясь в реальности моей скромной персоны, он — настоящий.
И я ему верила. Осторожная, битая жизнью, недоверчивая совершенно. Бесконечно уставшая от всего этого.
А кому еще верить, скажите? Мужчине, который лучше меня знает, какая модель лифчиков мне подходит. И все остальное. Я и так уже по уши вляпалась.
Можно теперь лишь расслабиться и доверять.
Вернулся он быстро. Молча втащил в дом упирающуюся безмолвно мать. Не проронив ни единого звука, руки ее не отпуская, усадил рядом за стол. Он злился, я знала. Ноздри яростно трепетали, губы сжаты в одну яркую точку.
Задвинул шторы на кухонных окнах. Бесшумно передвигаясь между столов он излучал клокочущую, хищную злость и угрозу. Почему-то я сразу же поняла, что мне опасаться здесь нечего.
— А теперь все рассказывай. — Прошипел очень тихо, присаживаясь напротив свекрови.
Та поежилась. Глаза отвела, но не отвечала.
— Хорошо, давай я. Опустим пролог, перейдем сразу к самому главному. Кто он?
— Марк, я…
Она вдруг порывисто спрятала лицо в ладонях.
Кот вздохнул, яростно потирая спинку носа. Снова злился.
А мне очень хотелось сказать, что любая женщина имеет право на личную жизнь. Когда сын давно уже вырос, а мужа никто не вернет.
Еще несколько дней назад я наверное так бы и сделала. Но время, проведенное в этой новой действительности научило меня самому главному: очевидное может всегда оказаться невероятным, немыслимым совершенно.
И я промолчала, поймав на себе мимолетный, но благодарный взгляд мужа Он все понял и оценил.
— Ты мне ничего не сказала. Почему? — едва слышные его слова тихо давили.
— Он просил…
— Кто? Кто этот прекрасный мужчина, просьбу которого ты поставила выше своей жизни и безопасности? О моей я уже даже не вспоминаю.
Она лишь отрицательно покачала головой глотая слезы.
Марк вздохнул.
— Я поклялся тебя защищать. И даже не могу сейчас психануть, все бросить и хлопнув дверью уйти. А у меня вас теперь двое. Предлагаешь выбирать?
— Ты… зря так о нем. — Тихо в ответ прошептала. — Или думаешь, меня и полюбить уже больше нельзя? — с вызовом голову подняла, все еще слезы глотая.
— Запрещенный прием, ты же знаешь. — Марк зло прищурился и головой покачал. — Значит так. Собирайся. Я позвоню Глебу, скажу что ты, гуляла по пристаням яхтклуба и ногу сломала. А я тебя забираю, пусть студентов пришлет пока.
— Я с тобой не поеду! — губы сжала упрямо и спинку носа потерла в точности, как ее сын.
— Мама, послушай! — он рыкнул, словно рассерженный лев. Я рефлекторно руку ему положила на колено, поглаживая успокаивающе. И ощутила, как мужчина крупно дрожал.
Свекровь моя вздрогнула, громко всхлипнув.
Марк тут же взял себя в руки, продолжив уже почти нежно:
— Хорошо, не со мной. Я звоню Максу и он лично сопровождает тебя в нужное место. Домик, деревня, коровки, молочко.
Она удивленно воззрилась на сына.
— Но…
— Ты совершенно не слышишь меня. Мама. Меньше всего в этой жизни мне хотелось бы видеть тебя, терзаемую его тенью. А она это сделает, понимаешь?
— Ты все носишься с этой татуировкой! Марк, я не верю! — она подскочила и как-то сразу на крик сорвалась.
Кот отпрянул.
— Я ее видела. И при мне та… субстанция, что осталась от вашего мужа, истязала вашего сына. Сначала сломала обе руки. Потом выбила плечи, подвесив его, как на дыбе, и хладнокровно выковыривала зубы. Все. Ломала челюсти, нос. От лица не осталось вообще ничего. Ломала ребра, била прицельно в пах, убивала, терзала. Я умирать буду, вспомню. Верите?
Меня трясло крупной дрожью. Шепот мой превратился в какой-то жалкий свист. Кот порывисто сгреб меня, одним движением перенося на колени, целуя в висок, обнимая, шепча прямо на ухо: “Прости, кошка, прости!”
Да, именно там и тогда из мышонка и родилась очень зубастая кошка.
Я.
