– А советская власть чем вам не угодила? Кстати, та самая власть, что вырастила вас, дала образование, работу, одела и накормила. Что, плохо живется? Раньше ведь тяжелей было. Война, разруха, культ личности. Отец ваш воевал?
– В УПА, небось?
– Фрицам помогал грабить деревни?
– Калининградом, я попрошу, – сурово поправил Михалыч. – Но вам, я посмотрю, не мешает это плевать на могилу отца.
– Еще как плюете. У вас ведь обнаружены запрещенные книги.
–
– Они содержат клеветнические измышления, порочащие советский общественный и государственный строй.
Гречук иронично хмыкнул.
– Даже так, – хмыкнул Михалыч. – Вам бы лучше сказать, откуда они у вас появились.
«…выявляет признаки амнезии…».
– И что в них интересного? Это же стихи, да?
«…выказывает мелконационалистическую привязанность, местечковую, хуторскую тягу к стихам запрещенных поэтов…»
– Стуса тоже любите?
–
– Есть сведения, что вы его встречали на вокзале.
–
– Разумеется, нет, не ерничайте.
Гречук вдруг агрессивно произнес:
Михалыч заулыбался. Продолжал заполнять историю.
«…демонстрирует неуважение к медицинским сотрудникам, а также страдает на галлюцинации с манией преследования… »
Затем Михалыч вернулся к разговору.
– Так зачем вы встречали на вокзале борца с советской властью?
– Но ему что-то не по душе в нашей действительности.
– Вы же отлично знали, что у вас возникнут проблемы. И тем более, за хранение антисоветской литературы. Которую он вам передал.
– Могут. Если они взбаламутят хоть одного советского гражданина – это уже вред.
Он дернулся было к учителю, но Михалыч вовремя его остановил. Быстро взглянув на часы, доктор произнес:
– Все, Олежик, давай закругляться. Иди домой, отсыпайся.
3
Порезанный тенью от листвы, дом укромно манил. Этим ранним осенним утром было вокруг тихо и просторно. Спали деревья, спал ветер, солнце нехотя карабкалось на вершину небесного колпака.
С чемоданом в руках, тихо насвистывая, из темного подъезда вышел мужчина средних лет. Беззаботно насвистывая, легко проскочил ступеньки и зашагал по крошке разбитого асфальта. Поднявшись по взгорью, мужчина повернул налево.
Он провел мужчину завистливым взглядом.
В скверике, что находился на возвышении перед его домом, сидел дворник и дымил папиросой. Заметив его, плетущегося к ступенькам подъезда, дворник приветливо махнул рукой.
Он ухмыльнулся и завернул в тень древних дубов и кленов. Дворник был седеющим дедом с пожеванным лицом и жилистыми руками. Он поздоровался, пожав сухую ладонь, и сел рядом, вытянув ноги. Закрыл глаза и откинул голову назад.
Посидели немного в молчании. Город сонно ворчал в отблесках солнца. По улице прокатил москвич, дребезжа на ухабах.
– Безобразно прекрасное утро, – широко зевнув, он открыл глаза и проследил за автомобилем.
– Бабье лето, мать его, – простодушно сказал дворник. – Скоро начнется листопад полным ходом, жопу надрывать придется.
– Я в тебя верю, – сказал он, затем назидательно поднял палец. – А главное – партия в тебя верит.
– Олежик, я никак не раскушу тебя, – ворчливо произнес дворник. – Ты это все ерничаешь или на полном серьезе излагаешь?
– Брось затею с раскусыванием меня, Степаныч, – усмехнулся. – Ничего вкусного ты там не найдешь. А вот в деле постройки коммунизма не до ерничания. Что за коммунизм без чистых и подметенных дворов?
Могучие, вековые растения неторопливо сбрасывали шелуху. Рабочий люд зевками возвещал о наступлении утра.
Дворник недовольно отвернулся, без энтузиазма докуривал папиросу. Он мельком взглянул на его огрубелые, будто придаточные пальцы с грязными окоемами ногтей. Седеющие клоки волос выбивались с-под засаленной кепки.
