Одно лишь меня огорчало — утром Филя очень неохотно возвращался в свой домик, и мне подчас приходилось самому возвращать зверька в клетку. Но вскоре сам Филя показал мне, в чем дело. В комнате был старый письменный столик, у которого тумба с ящиками стояла на низких ножках и не имела дна. Подлезши однажды под тумбу, Филя обнаружил, что оттуда можно попасть в любой ящик. Найдя в одном из ящиков пачку старых писем, зверек разгрыз их на мелкие клочки и из них соорудил в ящике гнездо. Вот сюда-то Филя и стал направляться, как только наступало утро. Мне такой вариант не понравился — хотелось, чтобы днем он был в клетке; кроме того, выдвигая ящик, можно было задавить зверька. Поэтому я закрыл кусками фанеры все проходы к тумбе снизу. Три ночи подряд Филя буквально ломился в свою тумбу, обследовал каждый сантиметр ее поверхности. Он даже пытался грызть тумбу, и меня удивило, что грыз он не там, где я заделал вход, а там, где ближе было его гнездо. Так что зверек четко представлял в пространстве расположение своего жилища. Теперь я все понял: домик, который я предоставил Филе, не был жилищем и убежищем, с точки зрения летяги. И я соорудил новый домик — глубокую дуплянку, которую пристроил к клетке снаружи так, чтобы входить в нее можно было только из клетки. С этого дня кончились мои заботы о том, чтобы возвращать зверька домой. С рассветом Филя всегда уже был в своем новом доме.
Закончилось время изучения помещения, началась размеренная жизнь. Меня Филя воспринимал как элемент обстановки, когда я находился в постели. Здесь я мог двигаться, Филя на это не реагировал. Но стоило мне встать, зверек воспринимал меня как опасность, мигом взлетал на свой карниз и замирал там, готовый в любой момент к прыжку. Если Филю пытались поймать, становилось сразу ясно, зачем он так тренировался в прыжках. От преследования он уходил с такой быстротой, что была видна лишь сероватая тень, молниеносно мелькавшая то тут, то там. Прыгал он уже без всякого предварительного прицеливания, и чувствовалось, что каждое движение точно рассчитано и вымерено.
На следующий год я поселил Филю в вольере на биостанции под Москвой. Здесь он прожил еще четыре года. За это время у меня появились другие летяги — самка с тремя детенышами, которые выросли и сами принесли потомство. Филя так и не сблизился с ними, и их пришлось держать в разных вольерах; лишь последние полгода Филя прожил в одной вольере с летягой-самцом. Новые летяги были родом из Саян, они были крупнее, светлее и пушистее Фили. Может быть, они превосходили Филю красотой. Они были значительно общительнее мрачноватого Фили. Но никто из них не передвигался так легко и грациозно, ни в одной из них не было столько таинственности. Всякая летяга, проснувшись, некоторое время сидит, высунув голову из дупла, и лишь после этого выходит. Насколько же иным было выражение у Фили по сравнению со всеми остальными летягами, когда он так выглядывал из дупла! И вот эта таинственность дикого ночного зверя была в нем всегда, он жил в своем мире и создавал свой мир вокруг себя. В этом он за все шесть лет не изменился.
