— А я не один из них, как ты поняла ещё вчера, — провозгласил он. — Я могу приходить и уходить по своему желанию, не обремененный проклятием, наложенным на смешанную кровь моих братишек. Даже если кто-то из них уже за оградой, я могу разгуливать там, где остальные не могут. Неплохо, да? Я особенный!
— …Но как вы можете доверять друг другу, что тот, кто на свободе, не предаст вас и вернется в поместье? — озадаченно вопрошаю я.
— У нас нет выбора. — тихо отзывается Агний, удаляясь в темноту вестибюля с книгой.
Еще одно открывшееся мне знание потрясло и заставило задуматься. Меня посетил вопрос: неужели цепи судьбы никогда не ослабят свою хватку на душах этих горе-волколаков, или же они обречены вечно томиться в этих мрачных стенах? Но… За что же их так наказала судьба?
Я вздохнула, отложив фарфоровую пиалу, которую протирала, чувствуя, как остатки усталости от беспокойной ночи наваливаются на меня, словно неподъемная дымка. Мерцающий свет канделябра отбрасывал тревожные тени по всей кухне, а мрачность усугублялась бушующей снаружи метелью, которая обратила дневной свет в ранние сумерки.
Как раз в тот момент, когда я потерялась в своих мыслях, рядом с моим ухом раздалось довольное хихиканье, заставившее меня вздрогнуть.
Юргис, с его шкодливой ухмылкой и огненными волосами, склонился ко мне, сверкая дразнящим взглядом.
— Беспокойная ночь, человечишка? — насмешливо протянул он, и от его низкого шепота у меня по спине прокатилась неприятная волна мурашек.
Поспешно отстраняюсь, но Юргис продолжает свой барский трюк: хватает с блюдечка ватрушку и отшучивается: — Чтобы утро было добрым, просыпаться надо со мной!
Ответить на это я не успела, поскольку в разговор вмешался еще один голосок, на сей раз принадлежащий Рати, который появился в дверном проеме с хитроватой улыбочкой.
— Ага! С ним оно ещё и бодрое будет! Он ошалеет, если ты придёшь к нему сама, Сирин! В сторонке будет сон твой охранять, как пёсик обосанный! — подшутил мальчуган, выхватывая у брата ватрушку и уносясь прочь.
Юргис задыхаясь тихо чертыхнулся, схватил несколько стопок выпечки и отправился вслед за братом, оставляя меня домывать посуду.
Продолжая работу по хозяйству, я вдруг отчетливо ощутила за своей спиной чье-то присутствие и, обернувшись, обнаружила стоявшего у стены и молча взиравшего на меня Кирилла.
Его виноватая полуулыбка и покрытые повязками худые руки заставили меня сжаться от жалости.
— Прошу прощения, что беспокою тебя, милая госпожа… Я лишь хотел спросить, не согласишься ли ты посетить мою мастерскую для сеанса живописи?
— Кирилл!.. Долго ты здесь так ожидаешь меня? Почему сразу не обратился?
Парень тихонько вздохнул, его немигающий взгляд скользнул в сторону.
— …Не хотел отвлекать тебя от дел, госпожа… Не простил бы себе, если бы ты сочла, будто я чересчур настойчив в своем желании нарисовать тебя.
Мягко улыбнувшись, я безропотно соглашаюсь проследовать с ним в его комнаты в самом дальнем крыле усадьбы, заинтригованная перспективой стать музой для такого загадочного художника.
Просторная мастерская Кирилла представляла собой настоящий заповедник творческого духа: с превосходной лепниной на стенах, росписью диковинных узоров на потолке и высокими окнами в пол, из которых виднелся безмятежный заснеженный лес вдали. Комната была залита необычным неземным сиянием, которое проникало сквозь покрытые инеем витражные стекла. Здесь пахло красками и старой древесиной.
Наблюдая за тем, как художник целеустремленно мечется по помещению, как его изящный силуэт прорезает хрупкий свет, я не могла не проникнуться такой преданностью к своему делу. Он тщательно подбирал кисти и краски, его движения были легкими и отточенными. В воздухе стало благоухать нотками льняного масла и предчувствием грядущего шедевра.
Затерявшись в собственном мирке, Кирилл не заметил, как повязка на его запястье снова распустилась.
— Кирилл, твоя повязка…
Но он не слышал меня, полностью погрузившись в процесс.
Приблизившись к юноше, я осторожно указала на ослабленный бинт. Он испуганно отшатнулся от моего прикосновения, его светлые глаза расширились от удивления.
Застенчиво потупив взор, художник нехотя протянул мне руку, позволяя поправить положение.
— Зачем тебе эти путы, — прошептала я, — ведь скрывать под ними нечего?
Взгляд Кирилла уткнулся в пол, выражение бледного лица было трудно понять.
— Они… они дороги мне…. Я не хочу с ними расставаться, — пробормотал он, едва пересилив шепот.
Убедившись, что повязка надежно закреплена, я опустилась на роскошный угловой диван и заняла нужную позу, не сводя глаз с мастера, который готовился запечатлеть меня на холсте.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким скрежетом кисти о холст.
Шли часы, утомление закрадывалось в мои конечности, и мне становилось все труднее сохранять неподвижность позы.
— Если ты утомилась, приляг, светлейшая госпожа… — донесся до меня голос Кирилла словно издалека.
Я повиновалась и опустилась на бархатные диванные перины, пока он продолжал писать, не теряя ни на минуту концентрации.