Жюли-Мари везде ходила в бледно-розовой пачке, купленной Катрин на гаражной распродаже. Она мечтала заниматься классическим танцем вместе с одноклассницами, но для этого пришлось бы дважды в неделю отправляться после уроков в Пюи-Ларок, а провожатых не находилось – всем было некогда.
Жером лежит лицом вниз на кровати сестры, вдыхает ее аромат и вспоминает, как она пересекала двор вдоль и поперек кошачьим шагом, как прыгала по-оленьи, а собаки весело лаяли и бегали вокруг.
Мари-Жюли преподавала балетные па куклам и не задумываясь била их палкой за рассеянность или неправильную позицию. Она вешала задник из старой простыни, набрасывала тряпки на лампы, добиваясь желтого освещения, и просила брата участвовать, а сама подавала реплики и повторяла движения, которых нахваталась тут и там.
Она напоминала сломавшуюся балерину из музыкальной шкатулки прабабушки. Раньше Элеонора заводила механизм, и куколка крутилась на одной ноге, а теперь хранится на полке между запылившимися фарфоровыми котятами. Может, у
Разве с ним, Жеромом, случилось не то же самое? Разве не похож он на сломанных кукол, сидящих на ковре? Нежеланный, устарелый, такой же, как все те вещи, которых она теперь стыдится, считает детскими, а потому глупыми… Жюли-Мари предпочитает мальчиков со стороны… А спектакли она перед ними разыгрывает? А чувственные танцы танцует? А жесты повторяет
И Жером тренируется – на кулаке, на отверстии, проделанном в коре дерева, на трещине в камне, на легавом псе, который в восторге лижет ему лицо мягким розовым языком.
– Что это ты делаешь, маленький свиненок?
Жюли-Мари сунула голову в одну из собачьих будок, куда залез Жером (тогда он еще помещался внутри и мог вытянуться на соломе и старых вонючих подстилках). Он смотрит на сестру и даже не думает убрать руку от собачьей мошонки, которую тискает по очень простой причине: псу это нравится. Жюли-Мари грозит ему пальцем, хмурит брови, ругает, тянет за ногу наружу.
Как узнать, что хорошо, а что плохо? Собаке хорошо, так? Это хуже, чем совать язык в свой кулак или лизать между атласными бедрами сестры, когда она соглашается лечь в траву на поле и спустить трусики до коленок, покрытых корками и шрамами?
Почему хорошо бить животных, вырывать из них куски плоти, разбивать им голову об стену или топить в ведре и почему плохо доставлять кому-то удовольствие? Даже Габриэль ругается, когда видит, что он теребит свою штучку или трогает пиписки близнецов.
Жером видит, как Анри кладет поросенка на настил, поворачивается и наставляет на него скальпель: одно из яичек, извлеченных из кожистого мешочка, прилипло к ребру его ладони.
– Знаешь что, малыш, мне не нравится, как ты смотришь на сестру, совсем не нравится.
А разве они, мужчины, не теребят хряков за это самое… чтобы поросята появлялись на свет, как горячие пирожки? Тело Жерома такое же, как у зверей, растений, камней, и все они одинаково для него желанны.
Как ему удержать Жюли-Мари, чтобы вещи не исчезали и не менялись? Маленькая утопленница Эмили Сейлан не меняется на фотографии в медальоне на кладбищенской стеле. Стекло помутнело, фотография выцвела, но Эмили осталась девчушкой с убегающим взглядом и очень белой кожей, одетой в платьице с воротником и манжетами, вязанными крючком. Ей никогда не надоест играть с Жеромом, она будет вечно ждать на дне старого водоема, готовая слушать истории, которые он для нее выдумывает, будет охотиться на ящериц, подплывать под него в тени между водорослями. Она и правда играет или это атавизм? Какая разница, она всегда будет его единственной подружкой Эмили Сейлан, оставшейся в памяти жителей Пюи-Ларока только потому, что утонула и им пришлось оградить водоем сеткой рабицей (она не преминула заржаветь) и время от времени грозить детям –
Вот что нужно Жюли-Мари! Пусть окажется на дне старого карьера или пруда. Она сделала бы это добровольно, если бы знала о происходящих в них обоих скрытых переменах и дисгармонии, которую сама же порождает. Если Катрин или дед с дядьками забудут ее, Жером всегда будет помнить, какой была его сестра, какой она должна была бы остаться на веки вечные.
