Тело покойного отца Элеоноры лишилось плоти, кости в нескольких местах проткнули ткань костюма. Останки маленького хориста Жана Ружаса разморозились и медленно растворяются.
Оголодавшие за зиму обитатели леса покидают норы на заре и после наступления ночи. Барсуки и лисы ищут пропитание, олени-годки́ чешут рога о стволы деревьев, а потом сбрасывают их. Старую кобылу находят мертвой на выпасе, она лежит на спине, ноги торчат вверх, как колья. Обвальщиков туш[42] не осталось, а у вдовы с дочерью не хватает сил выкопать глубокую яму, и они оставляют труп разлагаться под открытым небом, отравляя воздух. Наконец из соседней деревни является старик с упряжкой, цепляет раздувшееся тело и тащит прочь, оставляя на дороге гнилостный черный след, кишащий паразитами. Потом случается неизбежное: одна из ног, привязанных к телеге, отрывается, и крестьянин предлагает сжечь останки на месте. Они забрасывают лошадь сеном и хворостом, обвязывают лица платками, вдова льет на кучу керосин и поджигает ее. Погребальный костер горит двое суток, выбрасывая в небо столб жирного дыма.
В детстве она часто размышляла, что есть жизнь животных: неподвижного клеща, который терпеливо ждет на травинке «хозяина»; поденки с кружевными крылышками, чье существование на земле длится всего несколько часов; болотной черепахи в панцире, позеленевшем от водорослей и мхов (старики утверждают, что видели, как она греется в оголившихся корнях ив, растущих по берегам водоема).
Элеонора больше не различает месяцы и времена года. Она делает что должна, но без особого усердия: кормит птицу, наливает воду кроликам. Мать больше не отдает распоряжений. Она следит, как призрак дочери совершает привычные движения и жесты, словно боится, что та исчезнет совсем.
Солнце освещает двор фермы в ясные дни осени и весной, когда цветочная пыльца золотит рассветы.
Начинают возвращаться мужчины. Они оставили на фронте руки и ноги, оторванные снарядами, погубленные гангреной, а теперь выходят на поля и привыкают управляться одной рукой, ковыляют по земле-кормилице на одной ноге. Их жены «приручают» культи, дотрагиваются кончиками пальцев до бледных швов, превозмогая отвращение.
Слизни подточили трухлявую скамейку, на которой первыми весенними вечерами сидел покойный отец. Теперь она наполовину засыпана землей, окружена крапивой и одуванчиками.
Однажды утром, в конце мая 1917 года, Элеонора останавливается взглянуть на останки скамьи. Прогнившая черная доска торчит из травы. Девушка берется за край, тянет и выламывает ее. В открывшейся яме, на том месте, которое составляло для фермера с дочерью целый мир, копошатся мокрицы и сколопендры, а между бледно-зелеными корешками сверкают полупрозрачные яйца улиток. Пахнет плесенью и грибницей. На мгновение Элеоноре чудится аромат отцовского трубочного табака. Нет, это тянет дымом с соседней фермы. Она больше не маленькая девочка, сидевшая на скамейке рядом с любимым папочкой и прижимавшаяся к его большому измученному телу. Элеонора не может поручиться за свою голову и не взялась бы пересказать события, случившиеся после смерти отца. В нее как будто вселилась чужая память. Она живет, таща за собой чьи-то – чьи? – воспоминания. Перед мысленным взором всплывают картины, и разум хочет, чтобы они неопровержимо подтверждали реальность прошедшего. Увы, все так хрупко, что начинает расслаиваться, испаряться, подобно сну или миражу, стоит попытаться уточнить контуры. Может, никакой маленькой девочки не было? Или она все тот же тощий угрюмый подросток, перетаскивающий себя из одного дня в другой, ничем не отличающийся от предыдущего?
