До рассвета, когда экипажи уже поднялись, мимо самоходок санитары пронесли на плащ-палатке тяжело раненного сапера. Рядом шагали еще двое саперов, покрытые с ног до головы густым слоем грязи. Один тащил на плече миноискатель, обе ладони были перевязаны. Остановились передохнуть, попросили закурить.
– У танкистов завсегда курево имеется.
– Мы самоходчики, – поправил их Вася Манихин.
– Все равно за броней да с пушкой. А мы под пулями ползаем, как кроты в земле ковыряемся, мины ищем.
Присев за броню, дружно задымили. Саперы рассказали, что с собой им категорически запретили брать спички и махорку, чтобы не выдать себя огоньками.
– Много мин извлекли?
– Порядком. Проходы флажками обозначены.
– Знаем мы ваши проходы. Ближе, чем на двести метров к фрицам, наверное, и не приблизились. А возле траншей мин больше всего понатыкано.
– Двести не двести, но метров на восемьдесят сумели подползти. Колючую проволоку, где могли, перекусили, спираль Бруно немного растащили.
– А те восемьдесят метров мы собственными машинами чистить будем, – сказал Лученок. – Там и останемся.
– Чего пустой разговор вести? – огрызнулся сержант-сапер. – Часть мин во время артподготовки подорвут, ну а остальное – как повезет.
Впереди взлетали ракеты, стучали пулеметные и автоматные очереди. В одном месте стрельба шла особенно густо, ахнули несколько взрывов.
– Еще одну группу накрыли, – сообщил сапер. – Нашу роту с вечера на группы разбили и запускали одну за другой разминирование вести. Из шести-семи человек, дай бог, если трое возвращаются. Часть пути на себе раненых тащим, а ближе к окопам санитары, спасибо, помогают. Половина групп там в полном составе и остались, пулеметы траву стригут, башку не поднимешь.
– А вас, значит, тоже трое вернулось? – спросил Манихин.
– Нас восемь человек было. А того на палатке можешь не считать. У него нога оторвана, и промежность вывернуло, доходит парень. Так что наступать еще не начали, а половина людей в роте накрылись.
Разговор с саперами оставил тягостное впечатление. Перекусывали под грохот артиллерийской подготовки. Кроме гаубиц активно работали «катюши». Светящиеся стрелы с воем уходили в темноту, там громыхало, вспыхивало, высоты застилал дым. На смену отстрелявшимся реактивным установкам подгоняли другие, и снова неслись в сторону холмов раскаленные стрелы.
– Дают… – завороженно следил за стрельбой «катюш» Вася Манихин. – Там живого ничего не останется.
– Ну, рассыпят по площадям с полтысячи ракет, а что дальше? – как всегда, бурчал Тимофей Лученок. – Напугают молодняк, блиндажи кое-какие прошибут. А доты, бронеколпаки и закопанные танки они не возьмут. Мощности не хватит, да и точечный огонь нужен, а не пальба куда попало.
– Хватит ныть! – не выдержал Чистяков. – Все тебе не так.
Обычно горластый механик стушевался:
– Я же за своих болею, Сан Саныч. Мало толку от такого шума. Гаубицы бы на рассвете подтянуть поближе и бить прицельно. А они тоже с трех километров свои чушки запускают. Нам да танкистам все расхлебывать.
Между танками и самоходками быстро расхаживал замполит полка с пистолетом. Выкрикивал что-то бодрое, но все заглушал звук работающих на холостом ходу двигателей. Доносилось знакомое:
– Любой ценой, орлы, прорвать оборону и гусеницами фашистскую свору размазать.
