Василий Лаврентьевич развернул газету и увидел новое ее название — «Русский Самарканд». Рассердившись, он не смог работать и сел писать Бартольду письмо под свежим впечатлением:
«На газету нашу ополчилось начальство. Вычеркивают даже выдержки из других газет. Властям неприятно, что сообщается о разных неприглядных делах, творящихся на Руси. Да ведь похвального-то ничего и нет. В редакции заметно некоторое уныние. Газету «Самарканд» закрыли. Открыли другую, закрыли. Открыли третью — закрыли и пригрозили, что закроют и последующие, если таковые появятся. Сидим у моря и ждем погоды».
За окном шумел весенний ливень, в музее было уютно. Вяткин с полчаса склеивал черепки, потом сел продолжать письмо.
«Успехи мои, — сетовал он, — за это время равны нулю. Кое-что делал по истории Мангытов, подготовил статью о первых из них для Справочной книжки. В настоящее время у нас предвыборная горячка. Публика разделилась на три партии: народно-конституционную, кадетскую и социал-демократическую. Первая, черносотенная, сгруппировалась около «Русской Окраины», последняя — около газеты «Самарканд», вторая — только что родившаяся, намерена выпускать свой орган, рефераты — не щадя отца родного. Озлобление в публике к политическим врагам растет. Разговоры только о политике. Узнать людей нельзя. Отношение нового губернатора к местной науке и ее работникам пока неопределенное. В Ташкенте тоже застой: устав Археологического кружка до сего времени не утвержден».
Василий Лаврентьевич сложил письмо, заклеил конверт и опять принялся за реставрацию. Чаш было несколько, все одинаковые, в одном археологическом горизонте. Они, видимо, были вделаны куда-то, потому что внешняя их сторона носила следы ганчевой смазки. Что это такое?
Только он обвязал веревочкой и поставил на просушку два черепка, хороших таких два черепочка от чаши, как здание заскрипело всеми своими каркасными частями, работа Василия Лаврентьевича упала на пол и разбилась в крошку. Со стеллажа слетело чучело орла, дверцы шкафов раскрылись и с полок попадали книги, а стоявший на подоконнике Лизанькой посаженный кактус, колючий, словно ёж, скатился в ящик с бумагами. Землетрясение!
Вяткин выскочил из музея и кинулся выводить коня: навес был ненадежен. Он повесил на двери замок и поскакал домой: как там у Лизаньки! Но рука сама потянула повод так, что конь пошел к Гур-Эмиру. Вяткин промчался мимо столпившихся возле домов людей по Абрамовскому бульвару, вынесся к русско-китайскому банку и свернул в улочку напрямик к Рухабаду.
Глиняный купол Бурхануддина Сагарджи стоял незыблемый и благополучный, словно готовый выдержать любые подземные толчки: Тимур хорошо строил! А как мавзолей самого Тимура?
Небольшая площадь Рухабад, с хаузом Мирзы Шахруха в середине и молодым садом тополей, во все времена внушала людям благоговение и священный трепет. Во времена Тимура здесь была окраина города, широкие ристалища простирались на много фарсахов к западу от священной могилы Бурхануддина Сагарджи. В этих же местах находилась и еще одна святыня — могила Сейида Омара. Преклоняясь перед святостью места, Тимур, вообще-то не отличавшийся особенной религиозностью, здесь спешивался и возносил молитвы за упокой души праведников, прахом с этой площади мазал себе ресницы и, пешим порядком миновав площадь, опять вскакивал в седло. С того времени у самаркандцев и повелось: обязательно на Рухабаде спешиваться.
По своему обыкновению — уважать обычаи местного населения, спешился и Василий Лаврентьевич. Взял коня за повод и повел.
Первое, что увидел Вяткин, — это свободное пространство там, где прежде стоял северо-западный минарет усыпальницы тимуридов. Минарета — нет! Обрушился. Возле развалин толпились окрестные жители.
