— Но и вам не следует злоупотреблять филантропией. Никто не просил вас об этом.
— Это наше право, Штефан Корбу! — произнес доктор Анкуце с горьким упреком. — Ведь ты же когда-то был участником антифашистского движения, и оно пострадало из-за тебя. Ты заставляешь меня напомнить тебе, что нам совсем не легко было противостоять выпадам Голеску после того, как один из нас предал движение.
— А не думаешь ли ты, что это уж слишком?
— Напротив! Именно так и есть. И если мы в соответствующее время не сумели тебя удержать, то сейчас не хотелось бы потерять тебя совсем. Антифашистов не так уж много, чтобы мы были равнодушны к потере одного из нас.
Корбу остановился, нахмурив брови, и спросил с удивлением:
— Следовательно, мне грозит смерть?
— Конечно, вполне возможно! — без всякого сострадания резко ответил ему доктор. — Уж не думаешь ли ты, что может быть по-другому? Война и законы войны суровы. Лагеря, окруженные колючей проволокой, часовыми, и созданы для того, чтобы никто не бежал. Что было бы, если бы тылы фронта оказались напичканы беглецами из лагерей наподобие вас? Кто осмелится бежать, тот пусть испытает всю суровость закона. Этим шутить нельзя.
— Начинаю понимать.
— К несчастью, очень поздно.
Атмосфера незаметно сгущалась. Они, разумеется, пришли сюда не для того, чтобы играть роль духовников. Однако каждый из пришедших испытывал необъяснимое нервное напряжение. С одной стороны, они понимали бесполезность своего присутствия, с другой — им хотелось найти общий язык. Наблюдая исподтишка, как он взволнованно ходит из одного конца кельи в другой, они испытывали странное ощущение, будто Корбу постепенно исчезает в какой-то белесой мгле. Так между людьми, находящимися в безопасности, и человеком, которому угрожает смерть, возникает призрачная преграда, по ту сторону которой физическое состояние осужденного оказывается вне какого-либо даже интуитивного понимания. Их особенно поразило, как он выхватил кошку из рук профессора и стал страстно прижимать ее к груди, словно хотел, чтобы его руки во что бы то ни стало потрогали последнее существо этого мира, который выбрасывает его за борт, как балласт.
Штефан Корбу медленно, с отчаянием и подступающими к горлу слезами произнес:
— Мне кажется, у нас все-таки есть смягчающие вину обстоятельства.
— Какие?! — в один голос воскликнули они, словно их собственная жизнь была брошена на чашу весов.
— Хотя бы то, что любой военнопленный имеет право вновь обрести свободу!
Они ждали большего. Ждали получить в руки какой-то особый аргумент, за который готовы были уцепиться со всем неистовством, чтобы драться за Корбу. Последовал разочарованный вздох.
— Обрести свободу любыми средствами? — спросил Паладе.
— Наши средства ничем не отличались от тех, которыми пользовались в течение веков военнопленные, бежавшие из лагерей.
Корбу стоял, прижавшись к двери, держа кошку на руках, бледный и раздраженный. «Кого я пытаюсь убедить? Они же не мои судьи!»
Последовала тяжелая пауза. Доктор Анкуце всем телом повернулся к двери, поймав взгляд Корбу, и с сухой холодностью спросил:
— Вы пользовались русской одеждой?
Ощущение торжества моментально исчезло с лица Корбу. Он посмотрел на себя сверху донизу, на нем теперь была форма военнопленного. Одежду, в которой их привели в лагерь, как вещественное доказательство изъяли для следствия.
— Разумеется, пользовались! Но судят, если ты в военной форме, — ответил он, не понимая еще, к чему ведет этот вопрос.
— В советском законодательстве не делается такого рода различия.
— Очень плохо. Тогда жаль, что об этом никто не объявил в лагере с тем, чтобы знать об этом, прежде чем совершать побег. Уверяю тебя, я не нарушил бы порядка.
— Все-таки, парень, немного благопристойности тебе не помешало бы! — заметил профессор. — Обвинительный акт не основывается только на этом… А нож, который у тебя нашли?
— Нож как нож. Никого я не убивал им, хотя и мог бы применить его для такого дела.
— А на нем найдена кровь, — на этот раз вмешался Паладе. — Между лезвием и ручкой.
— Это кровь совы, крыс, да черт его знает кого еще! — воскликнул Корбу. — Почему же вы не сделали анализ, чтобы увидеть, что это не человеческая кровь?
Он защищался, нападал на них, но они выдвигали все новые и новые обвинения:
— Не беспокойся, во всем разберутся. Обследуется весь путь, проделанный вами.
— Им будет трудновато пройти через весь ад, сквозь который прошли мы.
— Зависит от следов, которые вы оставили после себя. Хотите сказать, что вы ели только корни и грибы?
— Мы, естественно, воровали и еду. Всякий раз, когда подвертывался случай, воровали.
— Точнее, грабили!
— Да! Грабили. Разве можно было идти без еды? Мы не святые, чтобы питаться воздухом.
— А удостоверения?
— Но ведь не я их стянул в сельском Совете. Известно, кто это сделал. Помимо всего прочего свое я разорвал.
— Тем хуже. Это же был официальный советский документ.
— Удостоверение умершего.
— И ты полагаешь, что имел право пользоваться по своему усмотрению удостоверением умершего?
