Припертый к стене, Корбу почувствовал, что ему становится не по себе. Дыхание перехватило. Руки судорожно сжали кошку, которая от боли пронзительно замяукала.
Доктор Анкуце миролюбиво заключил:
— Как видишь, дорогой мой, закон здорово взял вас в оборот.
Но Штефан Корбу думал по-другому. «К чему придуманы законы, управляющие людьми, если ни один из них не защищает тебя от любовного краха? Что они знают о причинах, заставивших меня совершить побег?»
Но он не стал признаваться им в этом. Напротив, Корбу сказал:
— Это нисколько не меняет силу единственного смягчающего вину довода. Зачем говорить об одежде, ноже, удостоверениях, краденой еде? Все это абсурдно. Если бежишь, значит, бежишь, и все тут… Не станешь же ты соблюдать все требования закона. Мне хотелось быть свободным, и это все! Другие во имя свободы использовали бы более страшные средства, чем те, которыми пользовались мы. Думаешь, русские, которые думают бежать из какого-нибудь немецкого или румынского лагеря, бегут с пустыми руками? Если мне дадут право защищаться на суде, я заявлю об этом во всеуслышание.
Его слушали внимательно. Но то, что сказал Корбу, никого не убедило. Доктор Анкуце смотрел на него, не спуская глаз, с максимальным напряжением внутренних сил.
— Я вновь вынужден тебе возразить, Штефан Корбу, — сказал он. — И вот почему. Ваше так называемое право добывать свободу столь авантюрным способом превратилось в акт чистого шпионажа. — Корбу попытался было возмутиться против такого заявления, но Анкуце, не дав ему возможности сделать это, продолжал: — Разве ты не знал, что Новак несет с собой в складках одежды список всех пленных румын Березовки с указанием, кто антифашист, а кто нет?
— Конечно нет! — недовольно воскликнул Корбу. — Ничего я не знал. Я же сказал следователю, что понятия не имею ни о каком списке Новака. Это его инициатива, ни я, ни Балтазар ничего об этом не знали.
— Но ты согласен, что ситуация в этом случае получает иную окраску?
— Только в меру того, насколько точно будет определено участие каждого в этой комбинации.
— А как же это можно было бы определить?
— Не знаю! Дело следователя. У него в руках и мы все трое, и все тонкости дела! Ему остается самому определить причины, которые заставили каждого из нас совершить побег. Меня, например, в любом случае можно обвинить в использовании русской одежды, в воровстве, чтобы не умереть с голоду, в убийстве крыс и сов, чтобы утолить голод, в том, что у меня найден нож со следами крови, что у меня было советское удостоверение личности, что я бесплатно ехал в русских поездах, но в том, что я бежал из лагеря для того, чтобы передать Гитлеру и Антонеску информацию о Березовке, никто не имеет права меня обвинить. Тем более что я сам в этом списке фигурировал в качестве антифашиста. Следовательно, можно предположить, что я немедленно, как только явился бы туда, оказался бы перед лицом военного трибунала. К тому же сам Новак признался, что он взял список как доказательство своей лояльности перед немецкими и румынскими властями, исключительно для того, чтобы обелить себя и Балтазара.
— Ну попал же ты в клоаку, понимаешь ты это или нет?
— Грязные, чистенькие, таковы уж люди. Что мне с ними считаться, когда я завтра окажусь рядом с ними в одном и том же ящике!
— Я восхищаюсь твоей лояльностью, но позволь мне иметь и свое мнение о твоих товарищах по приключению.
— Разве это чему-нибудь поможет?
— Может быть, и да! Известно, с какой целью Новак захватил с собой этот список. Сам Балтазар признался, что задача, которую взял на себя Новак, была предложена и ему. Но ты? Ведь результаты следствия, касающиеся тебя, просто невероятны. Мотивы, по которым совершили побег Новак и Балтазар, вполне ясны. Но ты? Почему бежал ты?
Лицо Штефана Корбу потемнело. Он сквозь зубы произнес:
— Я отказывался, отказываюсь и буду отказываться говорить об этих мотивах.
— Но судьба твоя от этого нисколько не станет легче.
— А я и не стараюсь ее облегчить. — Он провел рукой по глазам, словно желая отогнать пелену, стоящую перед ним, и вдруг с неожиданным негодованием заговорил: — В конце концов, что это за тон, с которым вы меня пытаете и бомбардируете вопросами столько времени? Вы пришли, как говорите, мне помогать, а вместо этого прижимаете меня к стенке, словно я какой-то предатель. Меня и так на допросе достаточно помытарил прокурор. Потом еще достанется от него на процессе, да так, что из меня только песок посыплется. Ей-богу, братцы, к чему это? Я сыт по горло допросами. К тому же слишком много шума из всего этого. Русские хотят создать вокруг процесса больше шума, чем он заслуживает. Пожалуйста! Что же нам остается делать? Перенести его горькие, печальные последствия? Пусть будет так! Ведь я знал, когда шел на войну, что сгину где-нибудь на просторах России, погибну героем или нет за Румынию или за какие-то иллюзии. Справедливо или нет — это не имеет никакого значения. Я слишком циничен, чтобы не принять смерть с улыбкой. Ко всем ошибкам, совершенным до сих пор историей, добавится еще одна. Ну и что?
