— Что вам на это сказать? Беда ведь в том, что судей из Горького вызывают не для того, чтобы судить обычный побег. Случай с Бланке — это, как оказалось, просто самоубийство. В то время как с Корбу, Балтазаром и Новаком все обстоит иначе. Русская одежда, нож, советские удостоверения личности, найденный у Новака список — все это наказуемо по совершенно иным, более суровым параграфам закона. Разумеется, я беседовал со следователем, объяснил ему некоторые нюансы случившегося, но он воздержался от каких бы то ни было выводов. Правда, он ни словом не обмолвился о возможном приговоре, которого потребует прокурор. Но следователь согласился, что между Штефаном Корбу и другими беглецами существует некоторое различие. Однако, поскольку Корбу отказался дать какое-либо объяснение относительно мотивов, заставивших его совершить побег, в обвинительном заключении он признан соучастником такого тяжелого преступления, как передача списка, обнаруженного под подкладкой у Новака. Как видите, дело приняло неожиданный оборот, и в этом некого винить. Вы просили меня поддержать вашу просьбу перед начальником лагеря. Я поддержал ее, и он разрешил вам посетить Штефана Корбу. Я предлагаю вам не терять времени на сентиментальные утешения. Хотите его спасти? Тогда приложите все усилия и узнайте мотивы его побега. Если они будут отличаться от причин побега остальных двух, тогда еще можно надеяться. Все зависит от вас…
Сидя в узкой келье подземелья, они надеялись все-таки добиться своего. Было невозможно оторвать глаз от человека, сжавшегося у двери.
Наконец Штефан Корбу повернулся к ним, он был очень бледен, глаза его блестели. Шепотом он попросил:
— У вас не найдется закурить?
Все трое поспешили протянуть ему свои кисеты с махоркой и пачки с папиросами. Корбу взял папиросу, закурил, жадно затянулся и зашагал снова из одного конца кельи в другой. Словно по велению одного и того же чувства его друзья положили папиросы и табак на край койки как единственное приношение, которое они могли сделать арестованному. Корбу заметил эту деталь, не придав ей, однако, никакого значения.
— Что слышно о съезде? — спросил он, помолчав.
— Ждем, когда придет разрешение.
— Наверное, сидите как на иголках.
— Конечно, ждем с нетерпением.
— Наметили вопросы, которые надо обсудить там?
— Проблем хватает, не знаем, с каких начинать.
— Делегаты выбраны?
— Еще нет! Ждем, как решат в Москве: где будет съезд, сколько делегатов посылать от каждого лагеря.
— Да! Дело это хорошее. — Он продолжал нервно ходить, не глядя на присутствующих, и говорил словно с самим собою. — Хотелось и мне посмотреть на Москву. А главное — броситься в водоворот споров и бороться вместе с вами. Представляю себе, какая там начнется свалка! Разные люди туда приедут! Одни поймут главные цели движения, другие нет. Хотите верьте мне, хотите нет, но движение осталось у меня в душе. Каким бы странным я ни был раньше при всей отвратительности моего характера, какие бы неприятности я вам ни принес своей глупостью, хоть вы-то знайте, что в глубине моего сознания я продолжаю оставаться антифашистом. Разумеется, на то время, которое мне отведено на этой земле. А, что там говорить! Жаль. — Глаза у Корбу стали влажными, голос дрогнул. Он сделал над собой усилие и продолжал: — Как дела в госпитале?
Он интересовался с каким-то болезненным любопытством всем, что случилось за время его отсутствия в лагере. Профессор Иоаким и Паладе с радостью отвечали на его вопросы, полагая, что таким образом смогут отвлечь его от навязчивых мыслей. Они рассказывали о Хараламбе, Ульмане, о сестрах Наталье и Мухтаровой, о Голеску и его канарейке, о Харитоне и Андроне, фон Риде и Кайзере, о Ботезе, Ротару и Зайне. Сведений была куча, обычные и необычные, с шуткой и без нее, лишь бы отвлечь его от мыслей о смерти.
Доктор Анкуце отлично понимал, что Корбу, в сущности, просто обманывал самого себя, заполняя душевную пустоту огромным количеством сведений из внешнего мира, так как находился в состоянии душевного надлома. Но даже и Анкуце не заметил света в глазах Корбу, внезапно возникшую бледность щек, беспокойные движения губ, когда друзья заговорили об Иоане, о ее возвращении в Березовку.
— Иоана спрашивала и о тебе, — заметил Паладе. — Сразу же, как пришла в госпиталь. Она застыла от изумления, услышав от меня о случившемся. Не могла понять, как ты мог такое сделать.
«Ей достаточно было случайно спуститься в подвал госпиталя, — подумал Корбу. — Там под второй балкой стоит глиняная статуэтка, как две капли похожая на нее, и пачка писем, адресованных ей, когда я считал ее потерянной для живых. Если бы она все это увидела, то сразу поняла бы все…
Но этого не случилось. Статуэтка постепенно развалится. Письма под балкой истлеют. Или, может быть, кто знает, какой-нибудь неизвестный человек, блуждая по подвалу госпиталя, найдет их и удивится. Он поищет переводчика и узнает о любви, тайной и трагической, никогда не высказанной, о любви к той, которая имела самое большое право знать об этом!
