В его мозгу молниеносно возникла картина собрания медиков в кабинете Молдовяну сразу же после возникновения тифозной эпидемии. Кайзер отказался работать в госпитале под предлогом, что лагерный госпиталь слишком бедно оборудован для такого рода работы, показав тем самым прежде всего свою ярую ненависть к русским, которых он считал ответственными за вспышку эпидемии. Беседа с Тома Молдовяну тогда приняла неожиданный оборот. Комиссар подчеркнул безрезультатную попытку убедить Кайзера принять участие в кампании по ликвидации эпидемии: «Что будет с вами, если по той или иной причине вы заболеете и будете вынуждены обратиться за помощью в госпиталь?» Испуг Кайзера в связи с такой вероятностью, который непроизвольно затаился в нем, вылился в напыщенную браваду: «Я предпочту пройти среди бела дня сквозь проволочные заграждения и подняться на стену. Полагаю, что ваши часовые умеют хорошо стрелять». После чего, грустно улыбнувшись, комиссар внезапно заключил: «Вы шутите, господин Кайзер! Вы слишком цепляетесь за жизнь, чтобы отважиться на самоубийство…» Этим беседа и закончилась.
Молдовяну был дважды прав. Его дьявольское предчувствие подтвердилось: у Кайзера появилась тяжелая язва желудка, которая и уложила его на операционный стол. У «храброго» апологета антибольшевистского сопротивления не оказалось достаточно храбрости, чтобы отказаться от помощи медиков того же самого госпиталя, который он однажды попытался дискредитировать. Теперь он находился на операционном столе под хирургическим ножом жены комиссара.
«Но зачем она ввязалась в такое дело? — задавался вопросом Анкуце, поняв наконец причину беспокойства больных в палатах. — А вдруг случится несчастье?»
Словно прочитав его мысли, Ульман сел рядом на ступеньку и сказал:
— Вот почему меня все это очень беспокоит. Я не был здесь, когда принесли Кайзера. Лег пораньше, чтобы отдохнуть к завтрашнему утру. Уж не знаю, кто сказал фон Риде, что Иоана Петровна сама решила делать срочную операцию, но началось страшное волнение. Фон Риде стал кричать, что с Кайзером таким образом хотят расправиться. Обе казармы и сейчас кипят от возмущения. Меня разбудили и почти насильно привели сюда. Фон Риде мне сказал: «Идите немедленно в госпиталь и воспрепятствуйте совершению преступления. Лучше пусть он умрет от язвы желудка, чем под ножом жены комиссара».
— Фон Риде идиот! — не выдержал возмущенный Анкуце. — Опять нашел причину для подстрекательства. Случай с Кайзером использует как предлог для политического демарша.
— Вы, доктор Анкуце, пытаетесь убедить меня теми же аргументами, какими я попытался увещевать полковника фон Риде.
— Тогда чего вам волноваться, доктор Ульман?
— Вот в чем дело. Между Кайзером и Молдовяну был конфликт, о котором и вспомнил фон Риде. Он думает, что господин Молдовяну не преминет воспользоваться случаем для отмщения. Я не понимаю, почему госпожа Иоана Петровна взялась за это, хорошо зная, какую реакцию эта трудная операция вызовет в немецких казармах. Возможна ведь любая случайность (черт его знает, но ведь нередко так бывает). Мне бы ни за что в мире не хотелось, чтоб случайность имела место как раз сейчас.
— Она могла бы быть, даже если оперировали бы вы или я.
— Разумеется!
— Вы хорошо знаете, что самые искусные хирурги терпели неудачи на операционном столе.
— Знаю!
— Значит?
— В обыкновенных условиях любая неудача извинительна. В то время как в этом случае раздраженное в определенном смысле общественное мнение не станет искать объяснения случившемуся, а обвинит Иоану Петровну.
— Согласен!
— Тогда зачем же ставить ее в такое положение?
— Видите ли, доктор Ульман, мы позволяем заразить себя тем необоснованным страхом, который испытывают те, кто живет в казармах. Мы пугаем себя возможностью, которой может и не быть.
— Но и вы сами взволнованы.
— Речь идет сейчас о вас.
— Я просто не могу прийти в себя.
— Важно другое, доктор Ульман: верим ли мы, я и вы, в госпожу Молдовяну?
— Верить… — задумчиво проговорил немецкий врач, — это слитком мало. Я ее очень люблю… Я хочу сказать, что очень ее ценю! — тут же поправился он. — Я уважаю ее как человека, как врача! Но если у меня неспокойно на сердце, как это вам объяснить? Мне не хотелось, чтобы на нее обрушилось что-либо плохое. Вы представляете, что случится завтра с немцами в Березовке, если человек на операционном столе…
— С какими немцами, господин Ульман? С немцами вообще?
— Это не имеет значения!
— Ну а если доктор Кайзер, о котором всем известно, что он гитлеровец, будет спасен от смерти как раз доктором-коммунистом?
— Этого фон Риде и многие другие никогда не поймут.
— Так пусть тогда это поймем мы оба.
