Но никто не стал его расспрашивать, почему он так печально произнес эти слова. Где-то в глубине этих слов чувствовалась связь с бог его ведает какими-то давними случаями, в которых жена и ребенок Кайзера играли определенную роль. Впрочем, может быть, это не так? Ассоциация могла быть и иного плана. Однако на губах Ульмана по-прежнему сохранилась ироническая улыбка, а в глазах появилась тревога.
Это окончательно испортило впечатление от той тишины, которая так помогала присутствующим обрести самих себя. Инстинктивно они почувствовали, что снова приближается какая-то волна неприятностей и было бы очень хорошо, если бы доктор Ульман ушел. Но Ульман продолжал неподвижно сидеть, погрузившись в воспоминания, словно в заросли джунглей, из которых нельзя было выбраться.
Даже Иоана, находившаяся до сих пор в состоянии полной отрешенности, ощутила, что Ульмана что-то гнетет.
В конце концов после некоторого колебания Иоана осмелилась его спросить:
— Вы знали жену и ребенка Кайзера?
Глядя куда-то в неопределенную точку, Ульман глухо ответил:
— До некоторой степени!
— Как это «до некоторой степени»?
— Знал, — сказал коротко Ульман. — Вот и все.
Но Иоана продолжала настойчиво расспрашивать его.
— Все-таки существует какая-нибудь связь между женой и ребенком Кайзера и вами?
— Такая же связь, которая может существовать между мною и чьей-то женою, чьим-то ребенком! — столь же неопределенно ответил Ульман.
— О боже мой! Я хочу сказать… они вам безразличны?
— Нет!
— Тогда, значит, вы по отношению к ним питаете определенные симпатии?
— И этого нет.
— Уж очень вы скупы на ответы!
— Наша связь была исключительно общечеловеческой. Я люблю всех жен и детей.
— Вы боитесь сказать правду, доктор Ульман.
— Это и есть правда, госпожа доктор!
— Тогда что же означал ваш тон?
На этот раз Ульман оказался нерешительным. Он смотрел то на одного, то на другого с той же иронической горькой улыбкой на губах, теми же затуманенными какой-то тайной глазами.
— Не понимаю, — недоуменно прошептал он. — Чего вы хотите от меня?
Было видно, что он сожалеет о сказанном. Ему хотелось бежать, но он не мог, вертелся то туда, то сюда, словно попался в капкан, что-то бормотал о позднем часе, о делах на следующий день. Но Анкуце с неожиданной бесцеремонностью, держа его за коленку, все спрашивал и спрашивал и наконец, глядя ему прямо в глаза, проговорил:
— Давайте как мужчина с мужчиной! Без уверток, напрямую! Уж не увел ли Кайзер у вас жену?
— О нет, нет! — возмутился Ульман, всплескивая руками. — Очень прошу вас, ни слова.
— И не подумаю. Может быть, ребенок Кайзера — ваш ребенок?
— И как только такое может прийти вам в голову?
— Отвечайте! — настаивал Анкуце.
— Речь идет о совсем другом. О другом ребенке, о другой жене. Не о моей, не о его жене. Фотокарточка, которую просил Кайзер, напомнила мне другую фотографию.
— Случай на войне? — с интересом вмешался комиссар.
— На войне, — неопределенно пробормотал Ульман. — Но, может быть, лучше потом…
— Расскажите! — попросил в свою очередь Хараламб. — Думаете, это нас потрясет больше, чем то, чему свидетелями нам пришлось уже быть на войне?
— Не следовало бы вспоминать.
— Нет, давайте вспомним обо всем! — упрямо возразил Анкуце.
— Зачем вы заставляете меня бередить собственные раны, которые, как я надеялся, окончательно зарубцевались?
— А почему вы не хотите, чтобы мы знали истинное лицо людей? — возразила ему Иоана.
— К чему это, госпожа доктор?
— Пригодится, чтобы определить все, что осталось в людях хорошего, — послышался усталый голос доктора Хараламба. — Если в них еще что-нибудь осталось.
— В каждом человеке происходит борьба между своим ангелом и дьяволом, — попытался было уйти от ответа доктор Ульман. — Между красотой и собственным уродством, между двумя видами сознания, которыми его снабдила природа. Может быть, я никогда не переживал никаких случаев с фотографиями, может быть, это все мне приснилось. Разве у вас не случалось так, что нельзя было отличить явления, пережитые наяву, от пережитых во время кошмарного сна?
Улыбаясь, комиссар повернулся к Ульману и сказал:
— Не очень-то ловкая попытка сбить нас с толку, господин доктор! От нашего приставания можете уберечься, а от ответственности перед самим собой — никогда! Не мы вам тревожим душу, чтобы узнать, что вы скрываете. Вам же самому захотелось рассказать все. Возможно, что этой ночью мы ничего от вас не узнаем, но завтра вы не сможете вынести и станете сами искать нас. Вот увидите, так и будет!
Они внимательно посмотрели друг другу в глаза. В серьезности слов комиссара была проникновенность, а в спокойствии взгляда явственный вызов на откровение. На этот раз волнение испытывали не те, кто ожидал разгадку тайны, которая связывала фотографию Кайзера с каким-то невероятным случаем в прошлом. Волновался тот, кто открыл сосуд Пандоры и не мог уже загнать обратно выпущенных из него злых духов.
— Тогда что ж, подождем до завтра?
— Нет! — воскликнул Ульман приглушенным голосом. — Расскажу сейчас, господин комиссар!
И доктор Ульман начал свой рассказ:
