— Я не случайно упомянул о стиле наших кладбищ. В те первые дни война для меня была чем-то вроде экскурсии в неизвестное. Лично у меня было достаточно времени, чтобы заниматься медициной и собирать впечатления о русском колоссе. У каждого есть своя мания, у нас, немцев, она выражается в собирании впечатлений независимо от того, куда нас занесла судьба. Одни собирали вещи, фотографии, этнографические сведения, другие — эмоции. Что касается меня, то я принадлежу к той категории суеверных немцев, которые, отправляясь на завоевание новых краев, в страхе перед возможным наказанием за грабеж не загружают ранцы никаким чужим добром. Для них это табу, нарушение которого непременно привело бы к смерти. Вот почему я использовал дни войны скорее в туристическом, в познавательном смысле. Что поделаешь, я неисправимый романтик! Или, точнее, я был таковым, так как с некоторых пор я перестал им быть, а именно с того момента, о котором собираюсь рассказать. По правде говоря, война начала мне надоедать своей монотонностью наступления без какого-либо серьезного сопротивления (разумеется, в том районе, где я был), и я говорил себе, что нет никакой доблести в том, чтобы захватить страну, которая не ожидала нападения. В то время я был чист и наивен, как дитя. Но вскоре мне пришлось увидеть настоящую войну. Разгорелись сильные бои, с непрерывными бомбардировками и артобстрелами. Сосредоточивалось огромное количество танков и ударных частей на больших участках фронта с целью отбросить русских за Буг, чтобы окружить Смоленск и Одессу. На этот раз удовольствие следовать в непосредственной близости к войскам и видеть без бинокля наше наступление длилось всего один день, так как утром следующего дня нас атаковал русский истребитель и разбил нашу санитарную машину в щепки. Веруя в нашу звезду и недооценив силы русских, мы не стали рисовать на машинах красные кресты. Так что из всех, кто был в машине, спаслись только я и еще один человек из вспомогательного медицинского состава. После этого мы беспомощно проторчали на одной из опушек леса более пяти суток. В это время бои развернулись в стороне от нас. Они то приближались, то удалялись, что служило явным признаком того, что с русскими не так легко справиться. Наши войска, чтобы выстоять перед сильнейшими контратаками, нуждались в подкреплении. Прибывшие с передовой раненые рассказывали, что даже в аду такого не происходит. Весь день слышался мрачный грохот пушек, а ночью горизонт пылал от земли до неба. Машины, мотоциклы сновали туда и сюда, словно их подгоняли духи смерти. Страх вселился даже в наиболее суровые души. Потом, на шестые или седьмые сутки, наступила невероятная тишина, столь странная, что никто не верил в возможность ее после такого страшного столпотворения людей. Буг в самом деле перешли, обозначились две клешни на окружение Смоленска и Одессы, борзописцы нашей славной ставки в своих бумагах уже регистрировали победу. Но это была горькая, печальная победа, одержанная слишком большой кровью, чтобы кого-либо взволновать своими лаврами.
В тот же день начались дожди. Стояли первые дни сентября. Дождь был бесконечным, холодным, словно погребальный плач. Только после окончания дождей на четвертый день пришла новая санитарная машина и я смог уехать с поля последнего боя. Я прошел пешком по этому потрясающе ужасному кладбищу с двумя тысячами убитых, безразлично ожидающих прославления. Вот отсюда, госпожа доктор, и начинается рассказ о фотографиях.
Столь пространное вступление, сделанное Ульманом в такое позднее время только для того, чтобы как-то занять их, сидящих на лестнице перед изолятором Кайзера, казалось непонятным. Может быть, он надеялся, что коллеги устанут слушать и оставят его в покое, может быть, он хотел вызвать у них еще больший интерес?
— Продолжайте, господин доктор! — сказал Молдовяну, и голос его прозвучал необычайно сурово.
— Да! — покорно согласился Ульман. — Сию минуту, господин комиссар! У вас не найдется папиросы?
— Прошу! — Молдовяну через плечо протянул ему кисет с махоркой. — Но вы, кажется, не курите!
— Я бы сейчас выпил чего-нибудь крепкого, даже не знаю почему…
— Понимаю! Тогда курите. От махорки вам станет легче.
Ульман начал рассказывать дальше лишь после того, как все скрутили себе цигарки и закурили. Он воспользовался паузой, чтобы размяться от долгого сидения. Затем под огромным сводчатым потолком госпиталя в ночной тишине, окружавшей стены, снова послышался его глухой голос.
