— Меня послали впереди похоронных команд в надежде, что среди двух тысяч убитых вдруг окажется кто-нибудь живой. Они лежали на огромном поле, гладком, как ладонь, обожженном взрывами и пожарами, среди пожираемых огнем танков и перевернутых вверх колесами пушек. Я стоял на кургане перед этой невиданной панорамой, ожидая, что кто-нибудь встанет и закричит: «Я жив!» Но никто не поднимался. Санитары и носильщики рассыпались по всему полю, нагибаясь к каждому трупу и внимательно разглядывая мертвых в надежде найти раненых. Раненых не было. А было только две тысячи трупов, распростертых на земле в самых невероятных позах. Русские перемешались с немцами, солдаты с офицерами, старики, женщины, дети, эвакуированные из соседних сел, которые были срезаны на моих глазах пулеметной очередью, когда они искали спасения. Их расстреляли в спину из пулеметов.
После трехдневных дождей трупы раздулись, деформировались так, что на многих лопнула одежда… Я был потрясен видом этой бойни. Я не мог примириться с мыслью, что принадлежу к тому высшему клану Германии, который был и будет до конца войны причиной смерти таких вот людей. Мне захотелось бежать, чтобы хотя бы так среагировать на трагическую смерть павших, независимо от того, были то немцы или русские. И конечно, я довел бы эту мысль до конца, не думая о риске и бесполезности такого поступка, если бы не другое видение, столь же фантастическое, не представилось моим глазам. С земли поднялась, явившись, казалось, из тайных глубин смерти, женщина с ребенком на руках…
У всех по спине пробежали мурашки.
