Она уже давно не обращала на окружающих внимания. Игнорировала поклонников и делающих нередкие попытки сближения актеров. Научилась отвечать нагло, легко парировать и не давать проходу другим. У нее это получалось. С помощью по-прежнему верного Эдгара и других тонких инструментов и ниточек, которыми ее ушлый импресарио владел в совершенстве. Этого проходимца даже не надо было учить. Он быстро впаривал при необходимости газетам и журналам хорошо проплаченные статьи как о великой Тихой, так и о бездарных других певицах. Он в два счета договаривался о концертах Леокадии в самых роскошных залах. Он походя болтал гадости о ее соперницах и распространял сплетни так, словно именно это и было его основным призванием. Он родился настоящим пронырой, суть которого — торговать чем угодно и всюду посредничать, устанавливая связи и заводя контакты между любыми спросом и предложением.
Да, ловкий Эдгар стал находкой для Лёки. Она подозревала, что ей помогал и маэстро, но тот никогда в этом не признавался.
Обласканная славой, она стала позволять себе короткие романчики на стороне, чего раньше никогда не делала.
Один из них, с известным бардом, стал как-то моментально достоянием гласности. То ли бард оказался болтлив, то ли кто-то из его подруг — на редкость ревнив, то ли пакостницы-завистницы разошлись напропалую…
Только слухи помчались и разбежались во все стороны и, очевидно, дошли до ушей Аркадия, Лёкиного смирного, бессловесного, послушного мужа. Он был до того ручным, что иногда Лёка воспринимала его как простое дополнение к себе, своей жизни, своему быту…
Часто, приезжая с гастролей или возвращаясь после концерта, она, вымотанная, сваливалась в кровать, а Аркадий садился рядом. Она тотчас засыпала, а он негромко пересказывал ей все события, произошедшие в ее отсутствие. Вовка принес кучу пятерок, Татьяна перешла на работу в детскую библиотеку, звонили тетя Соня и Лёкина мать… Просили дать интервью «Антенна», «ТВ-парк» и «Экспресс-газета»… Звонили с REN-TV…
Лёка сладко спала. Ее не слишком богатырское здоровье требовало к себе внимания все больше и больше. Правда, слава и радость — надежные помощники в борьбе с болезнями и слабостями. Но годы бежали вперед, и Аркадий справедливо опасался, что невыносливая Лёка может где-то сильно сорваться.
Вначале он рассказывал ей все вслух, а потом, видя, что она все равно спит, стал шептать и, наконец, проговаривать все про себя, не произнося ни слова. Она спала, он рассказывал… Эти немые беседы стали обязательным, непременным атрибутом их семейной жизни и какое-то время забавляли их и радовали.
— Ну, как дела? Что тут без меня наслучалось? — привычно спрашивала Лёка, бросаясь на кровать. — Докладывай…
Но однажды он сел рядом и не смог ничего сказать. Он выговорился, устал, перегорел… Да, он действительно от нее устал, как устают от непрерывной дороги, от бесконечной поездки в поезде, от мелькания полей и лесов перед глазами… Хотя на самом деле он стоял на месте, но вовлеченный Лёкой в непрерывную и непривычную, ему незнакомую и чуждую круговерть, Аркадий стал раздражаться и обдумывать ситуацию, в которую попал. Начал рассматривать ее под иным углом зрения. Что он делает возле Лёки? Какое место занимает в ее жизни? Место приживалки, компаньонки, собачки?
Леокадия жила сама по себе, далекая от него, как далеки от человека звезды на темном небе, непонятные и загадочные. Она очаровывала, побеждала, даже не спускаясь вниз с побежденных вершин. И желала задержаться именно там, на высоте, всегда и при любых условиях. А что оставалось ему? Смотреть на нее снизу вверх, задрав голову? Да, он слишком от нее устал… А она давно им пресытилась… И этого следовало ожидать. Но люди недальновидны.
Аркадий понял, что больше ему не выдержать, особенно после Лёкиного шумного увлечения бардом и иронических взглядов Эдгара, которые тот давно уже бросал на мужа известной певицы.
— Объясни мне, — однажды не выдержал Эдгар, — ты чего в ней нашел, в этой свиристелке?
Аркадий изумился от его фамильярности и наглого тона.
— Ничего особенного в ней нет, — продолжал разнузданный импресарио. — Обычная попсиха с претензиями на особую музыкальность! И на морду не сильно удалась… Ну да ладно, это дело вкуса. Только вот кидает она тебя сейчас по-страшному. Просто мордует, бьет рожей об стол. И как ты это все терпишь? Не понимаю… Любишь разве? Или любил? — Он проницательно взглянул на Аркадия. — Но ведь жить со звездой невозможно. Это тяжкий труд, настоящая каторга… Голгофа, которую сам себе выбрал и на которую ты сам себя обрек…
— Другие живут… — пробормотал Аркадий.
— На других условиях, — парировал Эдгар. — Совсем на других! Ты-то ведь хочешь искренности, честности и любви. А их нужно искать совсем в другом месте. Если вообще найдешь…
Аркадий молчал. Понимал, что резвый импресарио кругом прав…
