— Единое целое?.. — задумчиво повторила Лёка. — А ты уверен, что так было в действительности, а не в твоем воображении? В твоей голове словно горит маленький светофорчик. Он всегда красный перед правдой жизни и вечно зеленый перед любыми фантазиями. Ты сильно заблуждаешься по поводу ценностей жизни — их в ней нет! Ты переоцениваешь жизнь! Всему на свете одна цена — невысокая. А значит, ничто в жизни не ценно так, как ты себе представляешь. Зато добро и зло никогда не ходят в одиночку. Разве не так?
Она никогда, как ни старалась, не могла убедить себя в том, что эта тихая заводь — то самое семейное счастье, о котором она так мечтала. Ее раздражало безмятежное спокойствие Аркадия, его несокрушимая невозмутимость, даже его откровенное счастье, которое было в самом начале. Лёка часто думала одно и то же: «Зачем я вышла за него замуж?» В глубине души она начинала его ненавидеть. Ненавидеть за свою ошибку. Да, не стоило пробовать завести себе новую семью. Она не создана для таких тесных уз. Она — человек, которому дом нужен только как кров и приют. Что поделаешь… Но признаться в этом не хватало мужества.
— Мне жаль тебя, Леля, — неожиданно вздохнул Аркадий. — Это большое несчастье — полное неумение понимать чувства окружающих. Это почти трагедия…
— Ну надо же! — закричала Лёка. — Скажите пожалуйста, он меня жалеет! Спасибо тебе за это, Кадя! Огромное спасибо! Только меня жалеть ни к чему! Ты лучше себя пожалей!
Аркадий усмехнулся:
— Думаешь, я без тебя пропаду? Да, Леля, мне будет очень тяжело без тебя, очень плохо. Но я справлюсь. Вещи я уже собрал, так что мне осталось лишь попрощаться… Не поминай меня лихом! Я человек неуклюжий, знаю, но каждый человек может ошибаться. Главное, чтобы он не лгал. А я тебя никогда не обманывал, Леля… Я провел возле тебя немало хороших месяцев… Надеюсь, и ты не слишком раскаивалась в содеянном… За это наше общее время я научился подозревать, угадывать, разбираться в уликах, привык оправдывать, искать и находить тебе алиби, прощать и забывать… Благодаря нашей семейной жизни и моей домашней практике из меня получились одновременно неплохой детектив, следователь, прокурор, адвокат и эконом. Я обогатился немалым опытом. Наверное, пригодится в будущем, как любой другой опыт…
Лёка растерялась. Привыкшая в последние годы к своеволию, капризная и тщеславная, она была ошеломлена ровным, спокойным тоном Аркадия. Она хотела в качестве наказания сама оттолкнуть его на время от себя, отлучить от своих рук и слов, испытать, как подействуют на него ее гнев и холод… Но просчиталась и не успела. Аркадий хорошо изучил ее характер.
— Так… ты все-таки действительно уходишь?.. — пробормотала она в замешательстве. — Но почему?.. Ведь мы хорошо жили…
— Ты так считаешь? — усмехнулся Аркадий. — Тогда ты либо очень счастливый, либо очень поверхностный человек, Леля… Прости… Либо ты вновь лжешь.
Он теперь прекрасно понимал, что ее повышенный интерес к пению и ее привязанность к какому-то неизвестному ему человеку обернулись полнейшим равнодушием ко всему остальному, а ее утонченность и ранимость превосходно соединились с черствостью и душевной глухотой.
— Ладно, проваливай! — в бешенстве вскочила она. — Убирайся! Видеть тебя не желаю! И не звони никогда, и не появляйся!
Аркадий молча повернулся, вышел в переднюю и взял приготовленные чемодан и баул. Лёка по обыкновению их даже не заметила, вернувшись домой.
— Подожди! — крикнула она.
Он обернулся.
— Нет, ничего… — пробурчала Лёка. — Это я так…
Дальнейшее Лёку интересовало постольку поскольку. Она окончательно озлобилась, обхамела, сменила репертуар на откровенно похабный и разнузданный, стала появляться на сцене в сильно декольтированных, неприлично открытых платьях, иногда еще и слишком коротких.
Однажды позвонил маэстро и посетовал:
— Детка, ты до сих пор чересчур, непростительно, вызывающе молода.
— Нельзя быть чересчур молодой! — заявила ему взвинченная Лёка. — Чересчур можно быть только старой!
Он обиделся, очевидно, принял на свой счет, и больше не звонил. Да и пошел он! Ну, помог когда-то, подсобил, поддержал… Так ведь иначе у певичек не бывает. Другого пути нет…
Но ей нужен был как раз другой путь. И она его искала когда-то, пробовала искать… А потом бросила, поняв бесполезность поисков. Или она не создана для них? Или на ее долю просто ничего другого, кроме сцены, не осталось?
Мало? — опять вновь и вновь спрашивала себя Лёка. И отвечала самой себе: мало, очень мало… Настоящая ерунда…
Она замкнулась, стала еще холоднее и надменнее, еще отстраненнее. Жила наедине с собой. Но именно с собой ей было плохо, по-настоящему отвратительно.
В тот осенний теплый день Лёка проснулась неожиданно рано и долго лежала, вспоминая, что же собиралась сделать с утра. А вспомнив, вихрем сорвалась с постели. Сегодня же Рождество Богородицы, большой праздник! И она хотела пойти в церковь.
