А дождь тем временем крепчал. Хляби небесные отверзлись во всю свою бездонную ширь. Низринулись к земле даже не реки – моря! Мутные лужи в саду становились все шире, а ручьи все звонче и быстрей. Рушились с черепичной крыши, мчались потоками бурными через сад, и в овраг, и на улицу, где совокуплялись с другими ручьями и лужами, полнели, обретали сокрушающую силу, чтобы пробиться дальше, любую преграду снести. Сквозь грохот ливня слышался вдалеке визг домашних животных, а поблизости – крики людей, шум осыпающихся камней и рушащихся глинобитных построек. Вслед за ливнем поначалу редко, а затем все стройнее и чаще застучали ледяные сгустки града. Да какого крупного! Никогда прежде не видала ни Иустина, ни домочадцы ее, ни другие жители Антиохии подобного! Размером с куриное яйцо, врезался он, чавкая, в раскисшую землю, в кипящие струи мутной воды, с грохотом барабанным – в обожженную кровельную черепицу. Ударами смертоносными секло старые смоквы. Исполинские эвкалипты и платаны шумно роняли ветви и скошенное тряпье листвы. Несколько пеликанов и стайка фламинго так и остались плавать в городском пруду безжизненным, обезображенным вретищем. Да и сам переполненный мелкими ручьями пруд вышел из берегов. Грузным валом, вместившим в себя городской мусор, потоки грязи, оскопленные ветви дерев, осколки битой посуды, насытившимся подножным этим кормом, от земли и песка отяжелевшим, мчался он по улицам Антиохии, сметая на своем пути все и вся. Гомонливый и в безветренный день Оронт словно осатанел. Два притока его, в обычное время едва живые – Фирмин и Пармений – полнили бурную стремнину брата своего старшего, отчего Оронт двинул еще быстрее, еще шире раздался, унося за собой к морю утлые лодки рыбаков, с грохотом сметая деревянные колеса водяных мельниц, лачуги паромщиков, все, что населяло либо лишь временно притулилось на пологих его берегах.
Через час воды рек, воды прудов и воды неба сомкнулись. Кара потопа обрушилась на Антиохию. Со страхом и самодвижущейся молитвой о спасении града и жителей его глядела Иустина, как потоки воды и грязи сносят глиняные горшки, ломают кусты герани и вереска, как рушится деревянный хлев, а мертвых и живых еще обитателей его уносит беспощадным потоком вниз, к краю оврага. Слушала, как обреченно кричат буйволицы. Как неутешно голосит Ашпет. Крики людей и животных то и дело глушит громовыми раскатами, такими пронзительными, что кажется, будто небо рвется в клоки, будто рушатся светила небесные. Молний всполохи совсем рядом. А на сажевом горизонте вспыхивают вовсе без остановки. Слепят глаза, разрывая небесную твердь до самой земли кривыми трещинами. Одна из таких шальных молний с треском ударила в старую оливу посреди сада. Расколола ее вдоль ствола пополам. Ярким пламенем обволокла. Оливе той было не меньше пятисот лет. Но и по сей день давала она плоды, пережив не только сеятеля своего, но и несколько поколений его потомков. И вдруг – в одно мгновение была убита. Так и стояла – по пояс в бурной воде. Дымящаяся. Расколотая. Пылающая огнем небесным. Так и смотрела на гибель ее зачарованно Иустина. И молилась, молилась без устали.
К исходу второго дня ливень начал понемногу стихать. Смыкались хляби. Яснел горизонт. Уносило прочь кудлатые тучи, и совсем скоро их почти не осталось. Лишь несколько грозовых облаков, аки заплутавшие овны, еще метались по небу, орошая земную плоть последними каплями вымученной влаги. Мутные потоки взбеленившихся вод все еще неслись по улицам Антиохии. Прудились в закоулках. Рушили шумно последние городские преграды. Чувствовалось, однако, что и их исполинская сила слабеет. А вскоре забрезжило солнце.
