Вода уходила из города медленно. Впитывалась землей. Иссыхала в песчаных дюнах. Пожиралась ненасытной рекой. Под жаркими лучами светила испарялась, чтобы наполнить влагой новые облака. Уходила вода, оставляя за собой разруху и скорбь. Разлапистые тулова порушенных дерев и целые завалы поломанных ветвей, перегородившие улицы подобием дамб. Распухшие трупы овец, кроликов, коз и даже волов повсюду, особенно в окрестностях агоры, куда их накануне свезли на продажу. От солнца раздувались они еще больше, отравляя воздух зловонием разлагающейся плоти. А кое-где и люди – в разодранных одеяниях, с заилившимися, раздувшимися лицами. Захлебнулись. Задохнулись в подвалах затопленных. Раздавлены постройками и стволами дерев. Молниями растерзаны. Те, что выжили, но лишились пристанища, теперь бродили отрешенно по улицам и паркам города, ища пропитания. А оно встречалось повсюду. Мешки грецких орехов. Влажные поклажи фасоли, яблок, сушеных абрикосов. Глиняные фляги ячменя, который хоть и промок, но высушить его на солнце ничего не стоит. Вслед за бездомными потянулись на улицы мародеры. Им хорошо были известны склады богатых торговцев, а также мастерские золотых и серебряных дел мастеров, оставшиеся на время без всякой охраны. По колено в жидкой грязи, снаряженные тяжелыми топорами, сбивали ими запоры, потрошили поспешно грузные лари, сундуки из ливанского кедра в поисках припрятанного добра, крушили древние греческие амфоры. А там и до разбоя недалеко. В домах, возле которых не суетилась прислуга, расчищающая дружно завалы, смывая с мрамора грязь, а стало быть, вынужденно или добровольно покинутых, той же ночью взламывались двери и лихой народ обчищал такое бесхозное жилище за считаные часы. Бывало, что хозяин возвращался внезапно. Или хоронился в глубине дома в ожидании конца света. Такого могли и убить.
Целую неделю после потопа дымили над Антиохией погребальные кострища, разведенные не только на трех городских устринах[78], но и буквально повсюду, прежде всего для того, чтобы сжечь падший скот. Но, видать, и этого очистительного огня городу не хватило, к тому же мертвых даже спустя неделю не всех из-под грязи откопали. Начался мор.
Черный мор быстрее птиц небесных носился теперь по городу, поражая нутряным огнем и старого, и молодого. Люди сгорали в мучениях. Поначалу изводила их лихорадка, от которой пот стекает ручьями, зубы стучат, горит тело. Криком кричали, а те, кто и стонать уже не мог, хрипло дышали да молча бились в судорогах непрерывных. Вскоре язык болящих покрывался черным налетом, иссыхал, валился набок изо рта. Чернела кровь, которой то и дело харкали в тряпицы. Становилась черной даже урина, коей они в бессилии мочились под себя. Темные пятна и петехии пурпурные покрывали тела. В паху и под мышками зрели отравленные гноем карбункулы. Наливались воспаленной лимфой бубоны. Люди сгорали настолько скоро, что родня даже не успевала осмыслить, а уж тем более предотвратить напасть. И чаще всего сама становилась жертвой заразы. В те дни на улицах города можно было увидеть высохших женщин с воспаленными грудями и почерневшими трупами младенцев на руках. Сильных юношей, извергающих из себя фонтаны темной крови. Обугленных старцев, в одиночестве бредущих на кладбище, чтобы своими похоронами не досаждать близким. И вновь вспыхнули погребальные костры на городских устринах. Черная смерть пришла в Антиохию, как то предсказала Книга Царств: καὶ οἱ ζῶντες καὶ οὐκ ἀποθανόντες ἐπλήγησαν εἰς τὰς ἕδρας, καὶ ἀνέβη ἡ κραυγὴ τῆς πόλεως εἰς τὸν οὐρανόν[79].
На девятый день мора и сама Иустина заметила чуть выше запястья правой руки темное пятнышко. А к вечеру ее уже терзал пустынный жар и озноб ледяной. Силы, словно вода из треснувшей амфоры, истекали из нее поспешно, покуда не кончились вовсе. На что уж Клеодония передвигалась едва, но и та, прознав про скоротечный недуг единственной дочери, приползла в ее опочивальню. Опустилась на колени перед ложем умирающей дочери со слезами. Девушка дышала настолько прерывисто, будто каждый ее вдох был последний. Но вдруг открыла глаза. Оборотилась к заливающейся слезами матери и едва слышно произнесла: οὐκ ἀποθανοῦμαι, ἀλλὰ ζήσομαι καὶ διηγήσομαι τὰ ἔργα Κυρίου[80].
По сказанному все и случилось. Утром она пошла на поправку. С того дня мор обходил дом Иустины стороной по молитвам ее неустанным. Но еще и потому, конечно, что всей семьей и с прислугою как бы ушли в затвор. Поместья пределов не покидали. Неделю жили на собственных запасах и заготовках. Воду кипятили на очаге. Жилые комнаты по несколько раз на дню окуривали дикой полынью, лавром и ладаном. Ну и двери на запоре держали.
