Но в них постучали. Поздним вечером, после службы, которую Иустина теперь сама и вела, и выстаивала в окружении прислуги в домашнем своем, от сторонних глаз утаенном храме. Постучали поначалу негромко, с некоторым даже извинением. Затем настойчивее, злее. А уж потом и вовсе без всякого уважения, ногами, да железом, да возмущенными кулаками без разбора. Иустина дверь открывать все же не стала. Вышла на балкон.
Внизу, освещенные мерцающим светом десятка факелов, стояли знатные горожане, новый понтифик, которого прислали из Рима несколько недель тому назад, несколько легионеров с копьями и, к удивлению Иустины, дьякон Феликс, который в прежние времена сторонился городских властей, досаждавших ему притеснениями. Но тут вдруг к ним примкнувший. Он-то первым девушку и заметил. Поклонился ей до земли. Молвил:
– Не только мы, Иустина, весь наш народ в скорби пребывает. Глаза наши слепнут от слез. Гортань от криков иссохла. Одежды наши почернели от копоти погребальных костров. А руки устали копать могилы. Ведаем, что беды эти снизошли на нас по злой бесовской воле. Князем тьмы ниспосланы на нас.
– С князем тьмы не знаюсь, – прервала его Иустина. – Скорблю вместе с вами. Но не причастна к этой беде.
– Ведаем и то, – выступил вперед новый понтифик, грузный семидесятилетний старик с одышкой и красным апоплексическим лицом, – что беды наши наступили после того, как отказала ты в чувствах юноше Аглаиду, чем и огорчила наших богов. Да еще возмутила великого жреца и кудесника Киприана, каковой грозится теперь уничтожить и город сей, и всех его граждан. Молим тебя нижайше, почтеннейшая Иустина, выходи замуж за Аглаида. Смирись пред Киприаном-кудесником.
– Они не мои боги, – решительно ответила девушка, глядя прямо в глаза понтифику. – Мой Бог не сотворит зла и обиды не держит. Он любит и спасает. Он и юношу Аглаида однажды спасет, если тот решится покаяться в содеянном зле. И кудесника Киприана вразумит да от злых его чар сбережет. Что до меня, то я буду еще усерднее молиться за вас, и за наш город, и всех жителей его. И ты, Феликс, молись. И вы, граждане Антиохии, молитесь, чтобы уже при жизни вашей узреть силу и славу Господа нашего Иисуса Христа.
Странное чудо является притекающим к тебе с верою, священномучениче Киприане, ибо данною тебе от Бога благодатию изгоняти духи нечистыя, мучащия человека, бесы изгоняются, больные изцеляются и поют Богу: Аллилуиа.
Всем сердцем предался еси Богу и всею душею возлюбил еси Его, все твое тщание и желание направляя во еже исполнити волю Его, ты же, яко пастырь добрый, не отринул еси бедами отягченных; но предстательствуеши в молитвах пред Господом, даруя исцеления и утешение. Мы же, восхваляюще любовь твою к Богу, взываем ти сице: Радуйся, всем сердцем Христа возлюбивый; Радуйся, добродетельми преисполненный. Радуйся, недугующим и разслабленным поможение; Радуйся, в скорбех и печалех утешение. Радуйся, наветов и искушений, от мира, плоти и диавола находящих, прогонителю; Радуйся, всех болезней душевных и телесных исцелителю. Радуйся, священномучениче Киприане, скорый помощниче и молитвенниче о душах наших.
Мама примчалась в госпиталь, как только узнала в военкомате о страшном ранении сына. Первым же поездом. Проходящим. С сумочкой старой, лаковой, какую Сашка помнил еще с пацанских своих времен, потому как тайком рылся в ней в поисках карамельки-леденца, а находил флакончики духов, губную помаду в железной блестючей гильзе, дамские перчатки, платки, чеки из магазинов, квитанции и жировки. Но иногда и кульки конфет, от сладкоежки упрятанные.
Теперь эта сумка стояла возле его тумбочки, и мама сидела рядом, не смея не то что обнять, но и прикоснуться к сыну, понимая, какие страдания вызывает даже голос ее. Ну хоть взглянула на раздавленную свою кровиночку. Утешилась, что жив. Отрыдала в госпитальном коридоре да уехала обратно домой, не в силах хоть чем-то помочь.
Вернулась вновь, когда Сашка осваивал первые свои протезы. Но и тогда надолго не задержалась. Хотя, конечно, на сей раз долгонько толковали, устроившись на скамейке в парке под черной дуплистой липой. Про войну. Про ранение и лечение. Про отца покойного. Ну и, естественно, про грядущее житие.
– Вот выпишут, – мечтала мама, – вернешься домой. Я тебя откормлю. Работать устроишься. Инвалидам войны теперь помогают. Не то что прежде. В мастерские какие. Или на картонажную фабрику. А там, глядишь, и девушка хорошая сыщется. И ребятишек Господь пошлет. Тебя ведь там-то не задело?
