Этот пронзительный майский день, когда Отечество в сороковой раз праздновало победу в Великой войне, он запомнил навечно. Просветлевшие вдруг лица парней, чьи глаза исполнились надеждой и верой. Хруст новой кожи под железной ступней. Солнца хлябь. Бездны лазури небесной. Марево трепетное яблоневого да сливового цвета. Кровавые ало тюльпаны, что застилают в этот день городские клумбы и сады. А возле клумб – ветераны. Всего-то шестидесятилетние, по большей части пока что живые участники Отечественной войны. С орденами и медалями на пиджаках. С табличками самописными, самодельными в руках, на которых – названия частей, подразделений, армий и фронтов. Ищущий взгляд. Песни под баян. Слезы в кулак. Беленькой пузырек за пазухой. За сорок-то лет все еще современники. Обычные люди в повседневности бытия. Но с каждым годом все реже ряды, все глубже вечность и пустота, перемалывающие человеческие жизни в историю, хоть и великую, но с годами меркнущую и даже изменяемую в угоду молодым, родства не помнящим поколениям. К началу века грядущего их останется и вовсе не больше десятка на всю страну. Да и те – сыновья полков, те, что воевать пришли в детском возрасте. Настоящих же воинов двадцать третьего, двадцать четвертого, двадцать пятого годов рождения, тех, кто первыми уходил на фронт и кого война не выбила, добьет равнодушное время.
Точно так же, как ветеранов войны нынешней, восточной, каковых и за ветеранов-то никто не считает. Ибо пока не закончилась эта война, пока еще жрет новых и новых солдат, живых ли, убитых – не важно, то и ветеранов этих не счесть, не понять, во что обойдутся государству их похороны и дальнейшая жизнь, каких поблажек достойны и достойны ли чего вообще?
Вот, стало быть, и не стоят они с табличками в руках с названиями для русского глаза чужими. Однополчан не ищут. Властью советской и ветеранами войны Великой не замечаемые и покуда не принимаемые. И День Победы – не их праздник.
Шагая на железных ногах по городу, исполненному воспоминаний о победах минувших, думал Сашка и о том, что в войне нынешней победы не будет. Что некого в ней побеждать. И завоевать невозможно. Да и нету в этой войне такого Рейхстага, на котором возможно водрузить красное наше знамя взамен зеленого. И капитуляцию принимать.
Мысли эти горестные хоть и царапали душу, но скоро рассеивались, подобно невидимой майской пыльце. Дыму ветеранского табака.
В Военно-воздушную академию имени первого космонавта Гагарина приняли его, разумеется, безо всяких экзаменов. Проректор по воспитательной работе долго тряс раненую руку. Улыбался глупо, тараторя что-то несуразное про личный пример, доблесть и офицерскую честь, сам, естественно, мало в сказанном соображая. Однако же, дай бог ему здоровья, выхлопотал для Сашки в общаге комнату на солнечной стороне. С видом на лес. На первом этаже, чтоб инвалиду подниматься не в тягость. Оформился Сашка на довольствие. Выправил отпускные. И с легким сердцем, как говорится, к маме на побывку. До конца августа.
В шадринской неге, под покровом материнской любви и попечения, лето пронеслось незаметно. Часами сидел в горсаду, проглатывая без разбора все, что находил в отцовской библиотеке: «Король Лир», «Три сестры», «История Рима от основания города» Тита Ливия, «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбери, модного Аксенова и «В окопах Сталинграда» Некрасова. Отыскал в глубинах березового книжного шкафа позади ровных книжных рядов и еще одну книгу, само существование которой в их доме уже вызывало слишком много вопросов. На зеленой ее обложке тускло светился православный крест, а на толстом корешке тем же тусклым золотом значилось: «Библия». И мама, и отец, и сам Сашка, и все его окружение – сплошь народ воспитания атеистического. Так откуда же в доме зловредное это чтиво? И отчего от чужих глаз упрятано? Уж не читал ли его отец тайком? Раскрыл увесистую находку. А ведь и правда читал. Некоторые странички загнутыми уголками обозначены. Слова и даже целые предложения простым карандашом подчеркнуты. Странные слова. Сашкиному уму непонятные. Как эти, к примеру: «Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут: если и устарел в земле корень его, и пень его замер в пыли, но, лишь почуяло воду, оно дает отпрыски и пускает ветви, как бы вновь посаженное. А человек умирает и распадается; отошел, и где он?»[81] Захлопнул Библию в недоумении. И вновь упрятал в тесное закнижье.
