Случай этот, ничем особо не выдающийся и времени много не отнявший, вдруг просветлил Сашку одной простой, но зажигательной мыслью. Сила духа человеческого – завораживает. Становится сразу и безоговорочно предметом преклонения. Диковинной ипостасью, которой хочется восхищаться, даже если ипостась эта тебе не принадлежит, но ты гордишься одним соприкосновением с ней, вспоминаешь многократно, воспоминания эти чтишь. Взять его: с виду человек совсем обычный. И, можно сказать, кроме роста высоченного, ничем не примечателен. Однако стоит заикнуться, что живет без обеих ног, что потерял их на войне, но из армии не комиссован, инвалидом поступил учиться в Академию ВВС, сразу же отношение меняется. Еще минуту назад был простым человеком. И вот – уже пример. Простенькая, но все же иконка.
Так и мужики, хоть и стреляные, хоть и битые на той же самой войне нещадно, герои, каких еще поискать, возвращаясь к жизни мирной и оттого к подвигам их равнодушной, раскисали душой, пускались во все тяжкие, обретая счастье по старой русской традиции в обществе горькой, а по новой традиции, нынешней войной взращенной, – в чарсе и подобной ему траве. Дымом ядовитым, дурным стирали из памяти изувеченные трупы друзей, ужас обстрелов, усталь нечеловеческую, ночи без сна, «брюшняк», «черный тюльпан», общественное равнодушие, обозначенное в коротких, словно удар под дых, словах: «Мы вас туда не посылали». Из омута этого ни жена, ни мать не вытащит. Только братишка-однополчанин, который и сам все понимает без лишних слов. «Кукушка», бутыль на стол, чарса потайная заначка – вот и пошел разговор. Не на час. На целый день.
Ну а если братишка твой не расквасился. Не потонул в собственных переживаниях и соплях, не опустился, а наоборот, поднимается, устремлен к свету, каждым своим поступком доказывая превосходство человеческого духа над грешной его плотью. Такой пример зачастую неявно, подспудно солдатскую душу очищал, приводил в состояние первозданное, довоенное, когда и любилось, и думалось, и жилось совсем иначе, пусть и не так обнаженно и обостренно, как на войне, но зато чище и благостнее. Короткая Сашкина жизнь и была этим самым примером. «Я увечный телом, – свидетельствовала она, – но не духом. Я еще взлечу. Еще покажу, на что способны «обрубки». Докажу».
Слова эти не произносились, конечно, вслух, но застряли занозой где-то глубоко внутри его сердца, чтобы являть пример этот почти ежедневно. А еще ему было просто страшно. Страшно опуститься. Страшно надевать медали, испрашивая милостыню на опохмелку. Страшно сдохнуть обоссанным возле захолустного кабака от сердечного приступа.
И хотя жизнь в офицерском общежитии, куда он перебрался к началу учебного года, пуританскими нравами не отличалась, именно здесь принял Саня первый свой обет: избегать всяческой дури.
Корежило парня не меньше полугода. Крепко держали его привычки да страстишки прежние. Временами казалось, обет его смешон, не имеет никакого смысла, но лишь досаждает, вводит рассудок в смятение. Что возможно согласиться на какой-то компромисс, послабление. Все равно никто не увидит и не узнает. Не осудит никто. Кто-то неведомый внутри него уговаривал: нет, не сдаться, всего лишь уступить самую малость. Но кто-то иной настаивал: держаться изо всех сил и не уступать. И этот, Иной, пока побеждал.
