С осторожностью, с внутренним трепетом подошел он к шкафу с манускриптами. Здесь на самой верхней полке в особой шкатулке из сандалового дерева с искусным орнаментом резчиков из Дамаска отец хранил запретные тексты. Среди них – Евангелие от Матфея. Киприан прежде не прикасался к этим страницам. А прикоснувшись, ощутил на кончиках пальцев легкую дрожь и искорки света. Открыл наугад и прочел: Πάλιν παραλαμβάνει αὐτὸν ὁ διάβολος εἰς ὄρος ὑψηλὸν λίαν, καὶ δείκνυσιν αὐτῷ πάσας τὰς βασιλείας τοῦ κόσμου καὶ τὴν δόξαν αὐτῶν, καὶ λέγει αὐτῷ, Ταῦτά σοι πάντα δώσω ἐὰν πεσὼν προσκυνήσῃς μοι. τότε λέγει αὐτῷ ὁ Ἰησοῦς, Ὕπαγε, Σατανᾶ· γέγραπται γάρ, Κύριον τὸν θεόν σου προσκυνήσεις καὶ αὐτῷ μόνῳ λατρεύσεις. Τότε ἀφίησιν αὐτὸν ὁ διάβολος, καὶ ἰδοὺ ἄγγελοι προσῆλθον καὶ διηκόνουν αὐτῷ[88].
И слова эти праведные словно пелену с глаз сорвали. И увидел Киприан, что все эти годы и служил, и кланялся с радостью диаволу, которого почитал за бога. И доныне служит ему, не имея сил и желания однажды сказать, подобно Христу: отойди от меня, Сатана!
Лишь подумал об этом – стук в дверь. Это Ануш явилась с базара с радостной вестью, о которой судачит ныне весь город.
– Мор отступил! Случилось это по молитвам христианки Иустины. На базаре полно крестьян с товарами. А в храмах христианских, даже несмотря на запрет, толпы из желающих принять Святое крещение.
Не сказала только Ануш, что торговки базарные клянут ее господина почем зря, обвиняя его и в потопе, и в последовавшем вслед за тем море, а уж заодно и во всех городских несчастьях, включая рассыпающийся от старости акведук и нерадивость чистильщиков клоаки. Кое-кто так и вовсе грозит скорой расправой.
Обедал он в этот день, как и обычно теперь, в одиночестве. Свежая зелень портулака, радостная оранжевость морковки, желтая репа с сахаристым нутром возлежали перед ним на медном блюде. Возле парила ароматно свиная рулька, тушенная с мальвой, дамасскими сливами и гарумом[89]. В атриуме было совсем тихо. После того, как подала обед господину, Ануш удалилась в покои его матери, чтобы накормить и ее. Теперь уже с ложечки, словно дитя малое.
Первый камень влетел в атриум и угодил прямехонько в миску с рулькой, обдав лицо и одежды Киприана обжигающей жирной жижей. Следом влетел другой. И еще. И снова. Камни ударялись о стены атриума без перерыва. Откололи нос мраморного бюста императора Адриана. Расколотили несколько горшков с геранями. И даже задели плечо чародея. Вслед за этим злоумышленники принялись метать в дом мешочки с фекалиями, что шлепались повсюду, растекаясь по белоснежному мрамору, источая нестерпимое зловоние. Киприан слышал с улицы возбужденные голоса толпы, умоляющие речи сторожа, призывающего остановиться, остыть, поскольку хозяина все равно нет дома и это ему, а не хозяину, предстоит тут чистить да отмывать. Слышал Киприан и угрозы совершенно явные с колдовским гнездовьем разделаться. Сжечь его вместе с хозяином и безумной его матерью, что произвела на свет сатанинское отродье. В прежние времена он бы с легкостью превратил этих людей в жабье племя. И самолично передавил бы его калигами. Но сейчас он испытывал непреходящее чувство стыда и раскаяния. За то, что в порыве гордыни и мести обрек своих сограждан на мучения, страдания и смерть. Оставил детей сиротами. Жен – вдовами. Старцев обрек на прозябание в немощи. Ему бы спуститься к ним. Да в ноги упасть. Да покаяться. Пусть даже и получив за злодеяния свои несколькими камнями по хребтине. И побольней. Все равно не возместить его злодейства собственной физической болью. И даже смертью великого чародея множества невинных, пускай и не таких прославленных жизней не заместить. Углубленный в тягостные переживания, Киприан даже с места не сдвинулся, будто окаменел. Да так бы просидел в безмолвии до самой ночи, если бы мешочек с дерьмом беглого раба с рваной ноздрей, этого
Слезы хлынули из глаз Киприана. Не слезы обиды или бессильного гнева. Чистые слезы раскаяния, какими он плакал разве что в раннем детстве и почти забыл их очистительную силу и непорочность.
Долго плакал он в глухом запустении атриума, размазывая по лицу рабское дерьмо вперемешку с теплой сокровенной влагой, не замечая сам, как очищается от всяческой скверны, как полнится душа покаянными чувствами, проникается ими до самых глубин, до донца.
А вскоре и гомон уличный стих. Старый сторож, шаркая скрюченными артритом ногами, шептал под нос еле слышные проклятия нечестивцам, перебрасывал чрез перила в сад каменья, ветошью мокрой и водой из кувшина смывал с пола, со стен бурые пятна человечьих испражнений.
